«Болезнь траура и фантазм чудесного трупа» — психоаналитическая работа Марьи Торок, исследующая патологический траур. Автор описывает его как процесс, застревающий из-за невозможности отпустить утрату, что приводит к созданию внутреннего «склепа» (инкорпорации) и удержанию образа умершего как «чудесного трупа».
Ключевые идеи работы Марьи Торок:
• Патологическое горе («болезнь траура»): Возникает, когда утрата не проживается, а вытесняется. Человек не «отпускает» объект любви, а замуровывает его внутри себя.
• «Склеп» и инкорпорация: В отличие от интроекции (нормального усвоения опыта), происходит инкорпорация — отказ признать утрату. В бессознательном создается «склеп», где живет фантазм о сохранности умершего.
• «Чудесный труп»: Метафора, описывающая, что умерший в фантазиях человека не мертв, а лишь «законсервирован», что предотвращает настоящую работу горя и ведет к психопатологии.
Эта работа, часто рассматриваемая в контексте идей Николя Абрахама, помогает понять механизмы скрытой депрессии и невозможности пережить потерю.
Марья Торок и Николя Абрахам не просто опирались на Шандора Ференци, а построили свою теорию на противопоставлении его ключевому понятию.
Связь выглядит так:
1. Интроекция (по Ференци): Для Ференци это здоровый процесс расширения «Я». Человек как бы включает внешние объекты и опыт в свой внутренний мир, обогащаясь ими. Это метафора «роста через поглощение», где психика становится гибче и шире.
2. Инкорпорация (антипод по Торок): Торок вводит термин инкорпорация как «неудавшуюся интроекцию». Если интроекция — это постепенное переваривание опыта, то инкорпорация — это мгновенное «заглатывание» объекта целиком, чтобы не чувствовать боли потери.
3. Концептуальный сдвиг: Торок утверждает, что «болезнь траура» возникает именно там, где интроекция (по Ференци) невозможна. Когда человек не может словами выразить свое горе или признать запретное влечение к умершему, он переходит от метафорического расширения «Я» к магическому акту: он строит внутри «склеп» и поселяет там объект.
Простыми словами:
Если интроекция Ференци — это питание, которое помогает организму расти, то инкорпорация Торок — это инородное тело, которое человек проглотил, не в силах разжевать, и теперь оно лежит внутри него мертвым грузом, создавая иллюзию, что потери не было.
Рене Руссильон рассматривает интроекцию как фундаментальный механизм, обеспечивающий субъективное присвоение опыта, которое неразрывно связано с процессом символизации.
В его теории связь между этими понятиями раскрывается через следующие аспекты:
1. Символизирующая функция объекта
Руссильон утверждает, что интроекция — это не просто «заглатывание» объекта, а интроекция его символизирующей функции.
• Объект (мать) помогает ребенку переработать первичные сенсорные и аффективные впечатления (первичную психическую материю) в образы и представления.
• Когда ребенок интроецирует этот способ обращения с опытом, он развивает собственную способность к символизации. Таким образом, интроекция объекта становится фундаментом для способности «думать о чувствах».
2. Первичная символизация и «присвоение»
Для Руссильона процесс символизации — это путь от «пространства, где субъект отсутствует», к пространству, где «Я» становится хозяином своей истории.
• Интроекция здесь выступает как акт субъективного присвоения (appropriation): чтобы опыт стал «моим», он должен быть переведен на язык символов (репрезентаций вещей).
• Если интроекция проходит успешно, первичные следы превращаются в первичную символизацию (сенсорно-моторные образы, игра, сновидения).
3. Травма как провал интроекции и символизации
Связь между ними особенно видна при нарушениях:
• Травма происходит там, где количество возбуждения превышает способность психики к связыванию через символизацию.
• В таких случаях интроекция (здоровое усвоение) заменяется на отщепление или «галлюцинаторное исполнение желаний», при котором опыт остается внутри как «чужеродное тело», не ставший частью символического пространства субъекта.
Итог: По Руссильону, интроекция — это процесс включения объекта и его функций в «Я», а символизация — это тот рабочий инструмент, который делает это включение возможным, превращая сырые впечатления в психическое содержание.
В современной французской психоаналитической мысли (Руссильон, Грин, Лапланш) идентификация, интроекция и символизация образуют единый «конвейер» по превращению внешнего опыта во внутренний мир человека.
Связь между ними можно представить как процесс в три этапа:
1. Интроекция — «Запуск процесса»
Французские аналитики (вслед за Ференци) видят в интроекции расширение границ «Я». Это не просто копирование другого, а готовность психики «впустить» в себя нечто новое.
• Связь: Интроекция создает «место» или контейнер. Чтобы что-то интроецировать, психика должна быть способна это «переварить», а не просто проглотить (как в случае с инкорпорацией у Торок).
2. Идентификация — «Формирование структуры»
Идентификация — это то, кем я становлюсь в результате этого процесса. По мнению французских авторов (например, Жана Лапланша), мы идентифицируемся не столько с самим человеком, сколько с его бессознательными посланиями или его функциями.
• Связь с интроекцией: Интроекция — это механизм («как я впускаю»), а идентификация — это результат («что от этого изменилось в моей структуре»). Мы идентифицируемся с интроецированным объектом, чтобы не чувствовать пустоты после его ухода.
3. Символизация — «Перевод на психический язык»
Это ключевой связующий элемент для французской школы. Чтобы интроекция превратилась в устойчивую идентификацию, опыт должен быть символизирован (описан словами, образами или смыслами).
• Связь: Если символ не сформирован, интроекция остается «чужеродным телом» (склепом).
• Рене Руссильон подчеркивает: мы идентифицируемся с символизирующей функцией объекта. То есть ребенок не просто копирует мать, он интроецирует её способность понимать его чувства и превращать их в смыслы.
Итоговая формула связи:
1. Интроекция позволяет объекту войти в психическое пространство.
2. Символизация перерабатывает этот «сырой» материал в понятные смыслы и представления.
3. Идентификация закрепляет этот переработанный опыт, делая его частью личности субъекта.
Краткий пример:
Если мать утешает ребенка, он сначала интроецирует этот акт утешения. Благодаря символизации он начинает понимать: «Меня любят, я в безопасности». В итоге происходит идентификация с «утешающей функцией», и позже взрослый человек обретает способность утешать себя сам (самоподдержка).
Хотите рассмотреть, что происходит в этой цепочке при травме, когда символизация «отключается»?
С точки зрения французской психоаналитической школы (Макдугалл, Руссильон), расстройства пищевого поведения (РПП) — это «соматический ответ» на неспособность психики переработать опыт с помощью интроекции и символизации.
В этой оптике еда перестает быть питанием и становится заместителем психического процесса.
1. Подмена интроекции инкорпорацией (по Торок и Абрахаму)
Для французских аналитиков анорексия или булимия — это классический пример провала интроекции.
• Интроекция — это «переваривание» психического опыта. При РПП этот процесс нарушен.
• Вместо того чтобы психически «усвоить» объект (мать, её любовь, её правила), пациент переходит к инкорпорации — физическому заглатыванию или отвержению.
• Булимический приступ: Это попытка магически «заглотить» объект, чтобы заполнить внутреннюю пустоту (тот самый «склеп»), но поскольку этот объект не может быть символизирован (переварен психикой), он ощущается как «чужеродное тело», от которого нужно немедленно избавиться через рвоту.
2. Провал символизации (по Рене Руссильону)
Руссильон говорит о том, что при РПП происходит «короткое замыкание» между телом и миром.
• Если у человека нет слов и образов (символов), чтобы выразить свою ярость, страх или потребность в близости, он начинает «говорить» через еду.
• Анорексия здесь выступает как «галлюцинаторное отрицание» потребности. Поскольку субъект не может символизировать свою зависимость от объекта, он пытается уничтожить саму нужду в нем на уровне тела («мне не нужна еда — мне никто не нужен»).
3. Нарушение идентификации и «чужое тело»
Французские авторы часто указывают, что пациенты с РПП ощущают свое тело не как свое собственное, а как «тело матери».
• Из-за провала субъективного присвоения (о котором писал Руссильон), идентификация с объектом становится патологической.
• Борьба с весом или калориями — это отчаянная попытка «вычистить» из себя интроекты материнского объекта, которые не были переработаны в здоровую идентификацию. Анорексик как бы говорит: «В моем теле не останется ничего, что принадлежало бы не мне».
4. Психосоматическое «отреагирование» (по Джойс Макдугалл)
Макдугалл описывает это как «аффективную неграмотность» (алекситимию).
• Когда эмоция не может быть интроецирована и символизирована (названа), она выбрасывается напрямую в тело.
• Вместо того чтобы чувствовать «мне одиноко» (символизация), человек чувствует «я пуст» (физическое ощущение) и пытается заполнить эту пустоту едой.
С точки зрения французского психоанализа, РПП — это попытка решить символическую проблему (нехватку любви, идентичности, автономии) конкретным способом (манипуляциями с едой). Лечение здесь заключается не в налаживании диеты, а в восстановлении способности к символизации — превращении «непереваренных» кусков опыта в слова и смыслы.
Также французский психоанализ развернуто отвечает на вопрос, почему рпп- специфическая женская проблема, но об этом несколько позже.
Бела Грюнберже рассматривает оральный конфликт через призму своей центральной концепции — нарциссизма. Для него оральная стадия — это не только поиск удовольствия (влечения), но и арена борьбы за сохранение «нарциссического совершенства».
Вот ключевые аспекты орального конфликта по Грюнберже:
1. Столкновение «Нирваны» и Реальности
Для Грюнберже младенец пребывает в состоянии первичного нарциссизма, который он сравнивает с внутриутробным блаженством (состоянием чистого «Я», не знающего нужды). Оральный конфликт возникает, когда появляется голод.
• Голод — это первое вторжение инстинктов, которое разрушает иллюзию всемогущества.
• Конфликт заключается в том, что ребенок вынужден признать существование внешнего объекта (груди/матери), чтобы выжить. Это наносит удар по его самолюбию: он больше не «всё», он зависим.
2. Оральная амбивалентность и «Оскорбление»
Грюнберже подчеркивает, что оральный конфликт пропитан яростью.
• С одной стороны, объект (мать) дает питание.
• С другой стороны, сам факт необходимости в объекте воспринимается как нарциссическое унижение.
Поэтому оральное влечение у Грюнберже часто носит деструктивный характер: желание «сожрать» объект — это способ его уничтожить как внешнюю силу и снова стать самодостаточным (инкорпорировать его, чтобы он перестал быть «другим»).
3. Формирование Сверх-Я
В отличие от классиков, Грюнберже связывает оральную стадию с истоками Сверх-Я.
• Если оральные потребности не удовлетворяются идеально (а они никогда не удовлетворяются идеально), ребенок чувствует себя «плохим» или «недостаточным».
• Оральный конфликт фиксируется как постоянное чувство вины за свою зависимость и свои аппетиты.
4. Связь с депрессией
Грюнберже описывает оральный конфликт как основу «нарциссической травмы». Если субъект не может успешно разрешить этот конфликт (принять свою зависимость, сохранив при этом базовое самоуважение), он склонен к депрессивным состояниям. Депрессия здесь — это тоска по тому самому «утраченному раю» внутриутробного всемогущества, где не нужно было открывать рот и просить.
Резюме:
Для Грюнберже оральный конфликт — это не просто «хочу есть — не дают», а фундаментальная драма утраты величия. Человек всю жизнь пытается разрешить противоречие между своим желанием быть автономным «богом» и биологической необходимостью «потреблять» другого.
Бела Грюнберже рассматривает истерию через призму своего главного открытия — конфликта между влечениями (сексуальностью) и нарциссизмом.
Для Грюнберже истерик — это человек, который отчаянно пытается сохранить свое нарциссическое бессмертие (состояние чистого, «ангельского» совершенства), но постоянно сталкивается с «грязной» реальностью своих физиологических и сексуальных влечений.
Связь орального конфликта и истерии у Грюнберже выстраивается следующим образом:
1. Регрессия к оральности как бегство от эдипа
Грюнберже считал, что истерия — это не только про эдипов конфликт, но и про мощную регрессию к оральной стадии.
• Истерик боится генитальной сексуальности, потому что она кажется ему грязной, опасной и нарушающей его нарциссическую целостность.
• Чтобы спасти свое «Я», истерик «орализирует» сексуальность. Любовь превращается в потребность быть «накормленным» вниманием, восхищением и заботой, как если бы партнер был кормящей матерью.
2. «Нарциссическая девственность» и тело
Истерия, по Грюнберже, — это попытка сохранить тело в состоянии «пре-сексуального совершенства».
• Оральный конфликт (зависимость от объекта) в истерии проявляется через симптомы в теле (ком в горле, тошнота, нарушения аппетита).
• Тошнота истерика — это отказ «проглатывать» реальность сексуального влечения. Это попытка выбросить из себя «грязный» объект, который угрожает нарциссической чистоте.
3. Оральное соблазнение
Истерическое соблазнение у Грюнберже носит оральный характер. Истерик ищет не генитального контакта, а полного слияния.
• Он хочет быть «всем» для другого, и чтобы другой был «всем» для него (возврат к диаде мать-дитя).
• Конфликт здесь в том, что как только объект приближается, он начинает восприниматься как «пожирающий» или «загрязняющий», что вызывает знаменитое истерическое бегство или холодность.
4. Роль Сверх-Я и нарциссического идеала
Грюнберже подчеркивал, что у истерика очень жесткое «нарциссическое Сверх-Я».
• Оральный конфликт фиксирует истерика на идеале «ребенка-ангела», который не имеет потребностей (или имеет только возвышенные потребности).
• Любое проявление телесности (оральной жадности или сексуального желания) воспринимается как падение с нарциссического Олимпа, что приводит к конверсионному симптому (например, параличу или потере голоса) как способу «наказать» тело и вернуть себе статус невинности.
Итог по Грюнберже:
Истерия — это драма человека, который хочет быть любимым как нарциссический идеал (оральное слияние и восхищение), но панически боится стать сексуальным объектом, так как это разрушает его иллюзию совершенства и автономии.
У Фрейда Истерия — это «театрализованное» вытеснение. Истерик превращает свою психическую драму в физический спектакль, где каждый симптом — это зашифрованное послание о любви, страхе и запрете.
Истерия в ранних работах у Фрейда практически равно Конверсия — превращение в симптом.
Это ключевое понятие Фрейда для описания истерии.
• Механизм: Психическая энергия вытесненного конфликта «конвертируется» (превращается) в телесный симптом.
• Смысл: Если девушка не может выразить свой гнев или запретное желание словами, у нее может отняться рука или пропасть голос. Тело «символизирует» то, о чем молчит сознание. Симптом всегда имеет скрытый смысл.
В случае Доры (Иды Бауэр) симптомы, связанные с приемом пищи и оральной зоной, занимают центральное место. Фрейд интерпретировал их через призму смещения сексуальности и идентификации ( см. сон о лососине у Фрейда).
Связь с РПП в этом случае проявляется через следующие симптомы:
1. Потеря аппетита (Anorexia)
Дора страдала периодами полного отсутствия аппетита и отвращения к еде. Фрейд не называл это «анорексией» в современном клиническом смысле, но описывал это как истерический симптом.
• Интерпретация Фрейда: Отказ от еды был выражением протеста и формой наказания. С одной стороны, она наказывала себя за запретные влечения (к господину К. и, как позже понял Фрейд, к госпоже К.), с другой — наказывала отца, вызывая у него тревогу за её здоровье.
2. Отвращение и тошнота
Дора испытывала сильное чувство тошноты при определенных обстоятельствах.
• Механизм конверсии: Фрейд связал её тошноту с «ощущением давления» (объятия господина К. в 14 лет). Он предположил, что физическое отвращение к еде — это смещенное чувство сексуального возбуждения, которое было вытеснено и превратилось в свою противоположность. Оральная зона (рот) стала местом, где разыгрывался конфликт между желанием и запретом.
3. Триада оральных симптомов
У Доры наблюдалась цепочка: кашель — одышка — потеря аппетита.
• Фрейд интерпретировал её кашель и проблемы с горлом как «оральную соматизацию» её фантазий.
• Он предполагал, что Дора идентифицировалась с отцом (который тоже болел) и подсознательно фантазировала об оральном сексе (фелляции), что в викторианскую эпоху было немыслимым и вызывало немедленное «закрытие» рта и отказ от пищи.
4. Идентификация через симптом
Фрейд заметил, что Дора заимствовала симптомы у тех, кого любила или кому сочувствовала.
• Её отказ от еды и «плохое самочувствие» были способом идентифицироваться с госпожой К. (которая была её соперницей и объектом привязанности одновременно). Если госпожа К. была «больной и хрупкой», то Дора становилась такой же, чтобы разделить с ней судьбу или занять её место в глазах отца.
Почему это важно для понимания РПП?
Случай Доры показал, что рот и пищеварение могут использоваться психикой как символический канал коммуникации.
• Пища в этом случае — не калории, а символ (любви, власти или «грязного» влечения).
• Отказ от еды — это не проблема желудка, а «забастовка» против невыносимой семейной ситуации, где Дору использовали как объект обмена.
Интересно, что современные исследователи часто критикуют Фрейда за то, что он слишком фиксировался на сексе, упуская из виду реальную нарциссическую травму Доры и её борьбу за автономию — темы, которые позже станут центральными в анализе РПП (как мы обсуждали у Грюнберже и Руссильона).
Статья к семинару по теме: Судьба оральных влечений. И стала плоть словом