В своей фундаментальной работе французский психоаналитик Серж Видерман обращается к знаменитому еврейскому анекдоту, который очень любил и подробно анализировал Зигмунд Фрейд в книге «Остроумие и его отношение к бессознательному».
На вокзале в Галиции встречаются два коммивояжера, и один спрашивает другого, куда тот направляется. Получив ответ: «В Краков», первый возмущается и называет собеседника лжецом. Он заявляет, что если тот говорит, будто едет в Краков, то на самом деле хочет, чтобы все подумали, будто он едет во Львов. Но поскольку первый точно знает, что конечная цель — действительно Краков, то ответ превращается в парадоксальную ложь.
Этот классический пример обнажает фундаментальный вопрос всей психоаналитической практики: можно ли верить «маленькому человеку на кушетке», или он всегда говорит неправду про свой условный «Краков»? Подчиняется ли речь клиента привычной логике, или аналитик обречен находиться в сфере тотального подозрения, где пациент пытается убедить его в том, что он «не играет», хотя на самом деле идет тонкая игра бессознательного?
Серж Видерман в своей статье «Аффект и репрезентация как апории интерпретации» отвечает на этот вопрос парадоксально: исторически клиент лжет почти всегда, но психически он говорит абсолютную истину.
Когда пациент-истерик заявляет, что отец соблазнил его, с точки зрения объективных исторических фактов это может быть полным вымыслом. И этот клиент страдает от «воспоминаний», согласно формуле Фрейда, которые позднее переместились в область с другим статусом.
Однако на уровне психической реальности и фантазии бессознательного желания — это стопроцентная, абсолютная истина эдипова комплекса. Пациент может искусно лгать устами, но лицом, которое он делает одновременно, и своими телесными симптомами он все равно выдает правду. Ущемленный аффект, покраснение кожи или дрожь в руках никогда не лгут, транслируя истину страсти.
Этот аналитический тупик уходит корнями в многовековой раскол европейской философии, разделивший некогда Рене Декарта и Блеза Паскаля. Картезианский подход Декарта представляет строгий интеллектуализм. Он верил в существование универсального, ясного и прозрачного языка, где слова имеют фиксированные словарные значения, а целью разума является исправление ошибок мышления. В декартовой логике чувства и страсти выступают лишь как случайные, досадные помехи, сбивающие смысл с толку. Радикально противоположный взгляд Паскаля утверждает, что речь рождается не из абстрактных идей, а напрямую из чувств. Язык Паскаля — это образный «повелитель заблуждений» и неопределенности, говорящий на сомнительном языке страстей и являющийся, по выражению Гегеля, истинным телом мысли. Психоанализ целиком разворачивается именно в пространстве Паскаля. Клиническая практика доказывает, что аналитик имеет дело не с логической прозрачностью, а с изначальной «нечистотой» влечений, симптомов и аффектов. Клиент на кушетке обладает суверенным правом на противоречия, создавая то, что Ролан Барт называл «счастливым Вавилоном» текста, где субъект получает наслаждение от сожительства несовместимых и взаимоисключающих смыслов.
В XX веке эту картезианскую ветку Декарта довел до предела философ науки Карл Поппер. Нападая на психоанализ с позиций своего критерия фальсифицируемости, Поппер утверждал, что психоаналитическая теория ненаучна. Его аргумент был строго картезианским: психоанализ невозможно опровергнуть экспериментально, так как любое поведение пациента аналитик всегда может интерпретировать в пользу своей теории, трактуя и «Краков», и «Львов» как подтверждение гипотезы.
В этом противостоянии сам Зигмунд Фрейд занимал глубоко драматичную, двойственную позицию. Можно сказать, страдая до конца своей жизни, не избавившись от желания сделать психоанализ (загнать психоанализ) в рамки научной доказательной теории, и при этом понимая в итоге кастрированную и жалкую сущность которая в итоге создается. С одной стороны, по своему образованию, идеалам и амбициям Фрейд страстно хотел стоять на картезианских позициях Декарта, всю жизнь стремясь доказать, что психоанализ является строгой, объективной естественной наукой. С другой стороны, как гениальный практик, он неизбежно работал внутри пространства Паскаля. Столкнувшись с фантазиями истериков, оговорками и переносом, Фрейд совершил свой главный прорыв — признал суверенность психической реальности, открыв для мира язык бессознательных страстей.
Написанная в 1977 году статья Видермана преследовала важнейшую цель — обозначить технические и клинические ограничения психоанализа, показав, как противоречие между чувственным переживанием и репрезентацией создает неустранимые тупики для интерпретации. Появление текста стало прямым ответом на метапсихологический труд Андре Грина «Живая речь» (1973). Суть их полемики внутри Парижского психоаналитического общества заключалась в том, что Грин вернул аффект в поле анализа, преодолевая сухой структурализм Лакана, но рассматривал его теоретически. Видерман приземлил дискуссию на уровень клинической техники. Он показал, что попытки обрести «научную строгость» через формулу «субъектом говорят», превращающую язык в безличную абстрактную структуру, ошибочны. Пытаясь устранить хаотичный аффект, аналитики создают «отношения без докладчика», исключая живое творчество и свободу человека. Но на кушетке всегда сидит «маленький человек», который иррационально доминирует на сцене сеанса.
В этой масштабной метапсихологической дискуссии не было одного победителя в привычном смысле. Победила сама глубина французской психоаналитической мысли. Идеи Андре Грина стали фундаментом современной клиники, но и труд Видермана «Небесное и подлунное» был признан классикой метапсихологии и неоднократно переиздавался в авторитетной серии «Le Fil rouge». Видерман зафиксировал важнейший технический статус-кво: аналитик не имеет права сбегать от хаотичного аффекта пациента в хорошо структурированные схемы или лингвистические абстракции.
Опираясь на выводы Видермана, истинную цель психоаналитической интерпретации мы должны видеть не в поиске объективных фактов, а в решении трех ключевых задач. Во-первых, это создание эквивалентности смыслов — перевод невыразимого «языка симптома» в живую речь пациента, что позволяет ущемленному аффекту обрести словесную репрезентацию и растворить симптом. Во-вторых, это обозначение психически возможного через ложь дискурса: аналитик не должен работать следователем, его цель — сквозь маски сопротивления угадать, что именно из огромного облака скрытых страстей клиента реализовалось в его бессознательном. В-третьих, это конструирование «мифоистории» здесь и сейчас, создание новой психической реальности непосредственно на сеансе через уникальное и живое пространство взаимодействия переноса и контрпереноса.
Интерпретация по Видерману — это никогда не окончательная научная истина, а всегда лишь творческое приближение к смыслу, ключи к которому рождаются в паре «аналитик — пациент», но удерживаются преимущественно в руках аналитика.
Познакомиться со статьей Сержа Видермана в семинаре №3 Модуль1 курса «Интерпретация» и на практических занятиях курса «Интерпретация» (см. содержание модулей курса).