Предварительные замечания

Первое замечание: я буду изучать только студенческое движение в мае 1968 года, а не его распространение на профсоюзы, включая всеобщую забастовку, Матиньонские соглашения и выборы новой Палаты депутатов в июне 1968 года. Психологические факторы, по сути, сыграли большую роль среди студентов.

Мое второе замечание касается двусмысленности моей позиции. Я был профессором в Университете Париж X — Нантер с момента его создания в 1964 году, основателем и директором кафедры психологии; я был непосредственным свидетелем возникновения протестного движения. Я старался поддерживать контакт со студентами, понимать их, не становясь их заложником или сообщником. В то же время я размышлял об этом протесте как психоаналитик, и 15 июля 1968 года под псевдонимом Эпистемон Файард опубликовал брошюру под названием «Эти идеи, потрясшие Францию», в которой я предложил свою интерпретацию этого протеста. Я руководствовался Жоржем Фавезом, который в 1967 году прочитал лекцию во Французской психоаналитической ассоциации о вызове, брошенном пациентом психоанализу. Поэтому я был участником-наблюдателем, часто испытывал тревогу, но также был страстно вовлечен в столь интенсивный коллективный кризис. Я не был нейтральным и иногда принимал чью-то сторону: против профессоров («реакционеров»), защищавших статус-кво, иногда против студентов («революционеров»), которые говорили о разрушении университета.

Интерпретация, которую я дал «в пылу момента», имела определенное влияние (чего недостаточно, чтобы утверждать, что она была полностью правдивой). Моя книга и работы Мишеля де Серто, иезуита и психоаналитика, о власти и речи послужили отправной точкой для дискуссий на летнем семинаре, объединившем Эдгара Фора, нового министра национального образования и университетов, и его сотрудников, что привело к принятию парламентом в октябре 1968 года закона об ориентации в университетах, который положил конец студенческому движению.

Третий пункт поднимает значительную проблему; времени и размышлений для его обсуждения здесь не хватает: можно ли интерпретировать такое социальное событие, как май 1968 года, с психоаналитической точки зрения? Предупреждение, опубликованное в Le Monde и подписанное 70 психоаналитиками, протестовало против смешения политики и психоанализа, что доказывает, что общество уже было «пронизано» психоаналитическими концепциями. Чтение работ Райха, например, было распространено, даже поощрялось, в студенческом мире. Парадоксально, но одним из последствий мая 1968 года стало примирение некоторых феминисток с психоанализом, что привело к созданию движения «Psych. et pol.» (Психоанализ и политика) в связи с издательством Éditions des Femmes.

И последнее замечание: помимо работы в университете в Нантере, я продолжал свою частную индивидуальную психоаналитическую практику дома. Ни один из моих пациентов не пропустил ни одного сеанса, даже когда баррикады перекрывали оба конца моей улицы в самом сердце Латинского квартала. Мои пациенты, благодаря разнообразию их личного опыта, представляли собой своего рода репрезентативную выборку мая-июня 1968 года: консерваторы, возмущенные беспорядками и требующие их подавления; либералы, выступавшие за взвешенные реформы; индивидуалисты, презиравшие массовые демонстрации и воспользовавшиеся забастовкой, чтобы написать книгу или порыбачить; активные члены левых групп, которые организовывали и проводили марши, захваты зданий и провокации. Я сам желал глубокой реформы университета в более демократическом направлении и для лучшей подготовки к профессиональной жизни, но я был против любых революционных попыток изменить основы общества. В своей работе я руководствовался двумя принципами, вдохновленными психоанализом: поощрение свободы слова; предотвращение деструктивных действий. В этом весьма скромном масштабе я внесла свой вклад в предотвращение применения физического насилия и терроризма как среди «реакционных», так и среди «революционных» пациентов, работая с ними над непрерывным процессом психологического развития. В мире, взбудораженном бессознательными коллективными течениями, психоаналитические сеансы предоставляли им возможность для самоанализа и побуждали их, в свою очередь, стремиться к распространению правдивой речи и контролю над внутренним и внешним насилием в семейной и профессиональной жизни.

Я не буду далее обсуждать проблему отношения психоаналитика к социальным потрясениям. Я хотел бы лишь прояснить один из истоков моего подхода к работе в подобных условиях. Это произошло во время Алжирской войны. Вместе с коллегой я согласился провести психопедагогический курс для французских офицеров, переведенных из Алжира во Францию, чтобы курировать студентов престижной военной академии. Примерно половина этих офицеров участвовала в попытке военного переворота и время от времени применяла пытки к пленным. Несмотря на их угрозы физической расправы в мой адрес и в мой адрес, нам удалось, посредством коллективной психодрамы, отличающейся высокой эмоциональной интенсивностью, восстановить подлинное общение, побудив их добровольно отказаться от актов недисциплины, сохранив единство армии и вновь открыв для себя традиции чести, характерные для французских офицеров.

Чрезмерная интерпретация

Главной характеристикой мая 1968 года является обилие, разнообразие и непосредственность текстовой продукции. Тексты как действия: листовки, манифесты, плакаты… которые, оглядываясь назад, предстают передо мной как творение коллективного сна наяву. Тексты как повествования: отчеты, свидетельства… которые я считаю свободными коллективными ассоциациями о событии. Тексты как объяснения, которые интерпретируют это событие и пытаются посредством этой интерпретации повлиять на его последствия. Эта продукция была результатом работы как участников (по обе стороны конфликта), так и зрителей.

Событие действительно значительно по своей эмоциональной интенсивности, фантасмагорическому воздействию и заразительной силе. К этому добавляются два сюрприза: 1) Событие неожиданно; подобно появлению бессознательного, оно поражает даже тех, кто его спровоцировал; 2) Затем, когда оно происходит, кажется, что оно выполняет все условия для революции, но революция не происходит. Распространение публикаций призвано преодолеть эту проблему с пониманием, этот разрыв между историей и разумом, между явным и скрытым содержанием.

Отсюда и противоречивость вынесенных суждений и поспешно предложенных объяснений. Левые интеллектуалы, теоретики воли народа, напуганы народным подъемом. Герои Сопротивления, не дрожавшие во время войны, боятся простых движений толпы.

Робер Мерль, лауреат Гонкуровской премии 1945 года за роман «Выходные в Зюйдкуте», где он рассказывает о своем мужественном опыте катастрофической повторной высадки франко-британской армии в районе Дюнкерка в 1940 году, поклонник и биограф Бена Беллы, лидера движения за независимость Алжира, больше не приезжает в Нантер, где преподает английскую литературу, он уезжает на свою виллу в дальнем пригороде и пишет очень плохой роман, с говорящим названием: «За стеклом». Два выдающихся парижских социолога, соответственно директор и научный сотрудник Лаборатории изучения социальных движений в Сорбонне, противостоят своим одинаково партийным точкам зрения: Раймон Арон объявляет революцию не найденной (это название его книги), потому что голлисты выиграли выборы в законодательные органы 68 года в июне, не видя, что действия и последствия мая 68 года были по существу вне политического поля. Ален Турен в колонках «Монд» полагает, что нашел среди студентов революционный класс, которого, по его мнению, не хватает на Западе. Среди психоаналитиков Жерар Мендель видит в этом событии подтверждение своих взглядов на Восстание против отца , в то время как Ж. Шассге-Смиржель и Б. Грюнбергер под псевдонимом Андре Стефан описывают Вселенную протеста как предвестницу новых расовых преследований и лагерей, вдохновленных вселенной концентрационных лагерей. Сам я в своей брошюре, подписанной «Эпистемон», провозглашаю смерть структурализма, возрождение экзистенциализма и ценность сартровского диалектического анализа парижских дней июля 1789 года: создание «слитой группой» свободы в равенстве и братстве: лжепророк, которым я являюсь!

Барт и Фуко, как и рабочие профсоюзы в июне 1968 года, приступили к идеологическому восстановлению протеста мая 68 года. Теоретическая империя Лакана была потрясена диссидентством: после создания в 1964 году Психоаналитической ассоциации Франции «Четвертая группа» (Франсуа Перье, Пьера Оланье и др.) отделилась в 1968 году от Парижской фрейдистской школы, в которой Лакан назначил себя директором сроком на десять лет с возможностью продления. Мод Маннони, Луи Альтюссер и некоторые «отцы церкви», каждый по-своему, восстановили влияние Лакана: отсутствие бытия — это вопрос структуры, а не субъективности; либидо, когда его подавление прекращается, становится радостной целительной силой от недугов общества, а также личности: речь является сущностью Бога одновременно со структурой бессознательного. Для Лакана, как известно, триада: реальное, воображаемое, символическое является основой психической организации. Учитель хранит молчание о значении мая 68 года. Его ученики разделились. У некоторых в 68 году освободилось воображение, а вместе с ним и желание, все желания; для других доступ к символическому, то есть полной речи, оказывается целью лечения и культуры посредством необходимых обходных путей и бесконечных рассуждений пустых слов. Их много в 68-м, и лакановский психоаналитик, когда он слышит их на кушетке, отвечает упрямым молчанием и сокращением сеанса. Что касается реального, которым, возможно, является смерть, пусть оно покоится с миром, могила внутри нас нашего неведомого или, в лучшем переводе, предложенном Лаканом, нашего «незнания».

Может ли это изобилие, это разнообразие интерпретаций, быть мерилом богатства и сложности события? Или, подобно снам и размышлениям после несчастного случая, это свидетельствует о масштабе пережитой травмы? Я склоняюсь ко второму объяснению: чрезмерная интерпретация — это посттравматическое явление. Для профессоров, политиков, интеллектуалов, для всего французского общества май 1968 года стал коллективной травмой.

Я заимствую из статьи Ф. Бенетона и Ж. Тушара «Интерпретации кризиса мая-июня 1968 года» перечень различных интерпретаций событий мая 1968 года:

-это часть заговора с целью дестабилизации западных демократий;

-это специфический кризис университета, когда студенты протестуют против своей маргинализации и социального понижения в должности; против отбора посредством экзаменов, то есть против дифференциации;

-это новая форма конфликта поколений, молодежного бунта, символического убийства отца (Э. Морен); это юношеский 1789 год: то, что трагически развернулось в 1789 году, комически повторяется в 1968 году; это «психодрама» (Р. Арон); это обобщенный эдипов комплекс;

-это кризис цивилизации,специфический для потребительского общества, который делает устаревшими размышления Фрейда о цивилизации и ее неудовлетворенности;

-это новая форма классовой борьбы; студенты, не имеющие финансовых ресурсов и независимые, маргинализированы и ищут союза с рабочими; те студенты, у которых богатые родители, восстают против них и чувствуют вину за то, что являются «наследниками». Исследования социолога Пьера Бурдье подпитывают эту реакцию против «мандаринов», подчеркивая непомерную экономическую и социальную власть профессоров медицины и сравнительного права по сравнению с властью профессоров литературы и науки: май 1968 года — это борьба против трех «П»: босс, профессор, отец (Patron, Professeur, Père ;);

-это просто политический кризис: крайне левые, одновременно антикапиталистические и антикоммунистические, прибегают к агитации для распространения своих идей; последующие события представляют собой случайную цепочку обстоятельств. Они не следуют никакому установленному плану и не приходят к какой-либо программе действий: по мнению левых, достаточно разрушить традиционное образование, сложившееся общество, начать все с чистого листа, чтобы творческая спонтанность, высвобожденная в отдельных людях, могла изобрести оригинальные формы знания и жизни; общество будущего будет создавать себя по мере своего развития; их противники насмешливо называют их «мао-спонтексными» или «нарциссическими ленинцами»;

-это способ избежать депрессии, потери определяющих ориентиров, присущей кризису вступления в жизнь.

этот перечень следует дополнить анализом Г. Липовецкого в эссе «Воздух пустоты» о современном индивидуализме: «Свободные ассоциации, творческая спонтанность и недирективность стимулируют рассеяние (в противоположность концентрации), временное (в противоположность добровольному) [...], работая над фрагментацией себя, уничтожением организованных и синтетических психических систем». Ср. важное выражение, дорогое молодежи: «дать волю». Отсюда и наблюдение Липовецкого: «Субъект умирает с появлением индивида». Множественность действующих факторов требует рассмотрения многоуровневого типа причинности: я имею в виду, что различные виды причин перекрываются больше, чем сочетаются друг с другом — и, возможно, именно поэтому революция, несмотря на «объективное» совпадение ее возможных причин, не могла состояться.

Во-первых, экономическая причина. До нефтяного кризиса Франция была обществом изобилия, которое призывало к обществу терпимости («Занимайтесь любовью, а не войной»). Борьба с дефицитом (товаров, рабочей силы и потребителей), которую Сартр считал диалектической движущей силой эволюции общества, больше не существовала.

Во-вторых, демографическая причина. Поколения, родившиеся во время бэби-бума, совпавшего с окончанием Второй мировой войны, достигли совершеннолетия и хлынули в университеты, которые не предвидели, что растущая доля последовательных возрастных групп захочет получить высшее образование. Наспех построенный в пригороде, Университет Нантера открыл свои двери в 1964 году. Рассчитанный на 8000 студентов, он быстро удвоил это число. Борьба с дефицитом вновь проявляется в новой форме: студенты отвергают дефицит мест в университетах, дефицит дипломов, дефицит возможностей трудоустройства.

Во-третьих, социальная причина. Французское общество скучает. Царит уныние. Молодым людям не предлагаются грандиозные идеи, грандиозные коллективные проекты. Материальная жизнь становится легкой. Потребности удовлетворяются. Желания впадают в летаргию: это состояние либидо-стазиса. Как можно пробудить либидо, если не стимулируя два великих «аттрактора»: секс и власть? Внутренние волнения в Университете Нантера зимой 1967-1968 годов включали следующие требования: свободный доступ юношей в комнаты девушек в университетском общежитии, свободное использование лекционных залов для проведения политических собраний, участие студентов в заседаниях и решениях факультетского совета, равенство полномочий профессоров и ассистентов преподавателей, а также повсеместное предоставление эквивалентов студентам, уже имеющим диплом и желающим продолжить обучение с целью социального и профессионального продвижения (это касается медсестер и педагогов, желающих стать психологами).

Однако эти причины являются общими для Франции и многих западных обществ. Именно поэтому пример Нантера вызвал волну протестов во многих зарубежных университетах. Аналогичным образом, протесты в Нантере имели свои предшественники в студенческих протестах 1967 года в Калифорнии против войны во Вьетнаме и Пражской весне 1968 года. Почему Франция оказалась в авангарде этого кризиса, который быстро приобрел международный характер? И почему именно Университет Нантера, а не другие французские университеты, подал сигнал, выступил в качестве «спускового механизма»?

В ответ на первый вопрос стоит отметить, что в 1968 году великие лидеры, победившие во Второй мировой войне — Рузвельт, Черчилль, Сталин, Чан Кайши — либо умерли, либо ушли в отставку. Только де Голль оставался у власти, или, скорее, вернулся к ней, и только он удержался у власти, прибегнув к народному референдуму. Французы любят его, или, скорее, восхищаются им. Но его социальная политика не соответствует его внешней политике. И он находится у власти слишком долго. Через него оспаривается образ авторитарного и всемогущего отца семейства. Июльская революция 1789 года ускорила конец Старого режима и подготовила почву для казни Людовика XVI. События мая 1968 года пошатнули авторитет генерала и подготовили почву для его отставки в 1969 году. Фрейдистский миф о братьях, объединившихся, чтобы принести в жертву старого лидера орды, разделить женщин и обеспечить коллегиальное руководство, несомненно, сыграл здесь свою роль. Декан Граппен был героем Сопротивления немецкой оккупации, человеком левых взглядов; он покинул Сорбонну, чтобы превратить Нантер в образцовый университет, современный по содержанию обучения и либеральный в своем подходе к человеческим отношениям. Несмотря на все это, он стал мишенью для протестующих студентов и быстро потерял опору, не понимая, что с ним происходит. В коллективном сознании он стал местной имитацией де Голля, устаревшим и вышедшим из моды лидером.

Второй вопрос: почему Нантер? Потому что, как и в случае с Граппеном, большинство профессоров были выбраны и сами себя вовлекли в свои идеи модернизации и либерализма, а либеральная администрация всегда слаба перед лицом инакомыслия, которое авторитарная власть может легче подавить. Потому что вокруг Граппена будущее принесло в жертву Иисуса Христа, собралось двенадцать профессоров, подобно двенадцати апостолам, основавшим христианство; это мессианское коллективное воображение спровоцировало преследования. Наконец, по местным причинам, которые еще не назывались экологическими, но уже стали ими.

Университет Нантера предстал перед студентами, которым обещали передовой университет, как кампус в псевдоамериканском стиле, как отражение фиктивной демократии, которая его создала, как проявление ложной сублимации (которую Маркузе в «Одномерном человеке» назвал репрессивной сублимацией), как утверждение ложных идеалов, как признак общества притворства, высмеиваемого еще в 1965-1967 годах ситуационистами в Страсбургском университете; как общество зрелища, пародийным зрелищем которого станет май 1968 года и которое породит то, что Винникот тогда назвал ложными «я».

Кампус Нантера расположен на окраине общества. Это не город и не сельская местность. Он возвышается на пустыре, в четырех километрах от городской черты, между спальным районом, железнодорожными путями и трущобным поселением. Это заброшенный военный объект, где раньше хоронили обломки старых самолетов, поврежденных в бою, так называемые «сломанные крылья»: какой символ для университета, стремящегося к развитию! Все это окружено, словно гетто, стеной, символизирующей социальную изоляцию. Огромная строительная площадка, заставленная бульдозерами, шум, грязь, проблемы с транспортом и нехватка мест для отдыха. Маргинализация, присущая студенческой жизни, здесь особенно ярко выражена.

Май 1968 года стал ответом на эту маргинализацию, это исключение, на искусственность западных обществ, на их ложные знания — не индивидуальным, а коллективным ответом: реакцией на скуку, холодность, планирование и стереотипный характер социальной жизни путем создания небольших, спонтанных и теплых групп — не рабочих или спортивных команд, а групп, воплощающих нереализованные желания, обвиняющих репрессивные силы и ориентированных как на вербализацию и драматизацию, так и на действие, сторонников «веселой науки» в ницшеанском смысле. Неслучайно за несколько недель до мая 1968 года были опубликованы книга Менделя «Восстание против отца», а также книга Ж.-И. Мартина и моя собственная «Динамика малых групп».

Философы, такие как Корнелиус Касториадис и Мишель Фуко, отвергали как коммунизм, так и либеральный индивидуализм. Эдгар Морен выделяет модель «коммуны», двойственную и неоднозначную модель: парижскую «коммуну» 1871 года (с ее аналогом в период террора) и современные мирные калифорнийские сообщества молодых мужчин и женщин. Фрейдистское понятие индивидуального психического аппарата подвергается сомнению. Рене Каэс предлагает две новые концепции: групповой психический аппарат и семейный психический аппарат. Если бессознательное говорит в недирективных групповых ситуациях, то не потому, что оно структурировано как язык, а потому, что оно структурировано как группа; и именно эта «внутренняя групповость»(Р. Каэс) лежит в основе психического функционирования групп. Сам термин «группа» считается неоднозначным и нагруженным репрессивными коннотациями. В мае 1968 года появился новый термин, заимствованный у Сартра: «коллектив». Во многих учреждениях «коллектив» позиционирует себя как суверенная власть. Цель этих групп — одновременно и порождать, и исправлять травмы. Противоречиво, но при этом они утверждают абсолютную и уникальную ценность индивидуальных желаний. Психоанализ, теория исполнения желаний, используется как гарант неоиндивидуализма.

«Под брусчаткой — пляж»: за кажущимся насилием протестов скрывается этот анонимно придуманный в мае 1968 года лозунг, требующий удовлетворения желаний без трудностей и конфликтов. На этику дружелюбия накладывается вседозволенная и гедонистическая этика.

Символическая эффективность

Студенческие акции мая-июня 1968 года черпали свою эффективность из своей, по сути, символической природы. Студенты, а впоследствии и рабочие, не стремились занять центры политической власти (министерства), стратегической власти (электростанции) или власти средств массовой информации (радио и телевидение). Напротив, полиция не применяла оружие, и армия не вмешивалась. Столкновения между полицией и демонстрантами были ожесточенными, но привели лишь к одному смертельному исходу. Физическое насилие оставалось сдержанным: камни, коктейли Молотова, слезоточивый газ, толчки, удары дубинками, горящие автомобили, баррикады из булыжника и поваленных деревьев, разбитые витрины магазинов. Ситуация оставалась на грани бунта, но бунта не произошло, тем более не началась городская партизанская война. Студенты были убеждены, что участвуют в процессе перемен, сначала внутри университета, а затем и в обществе. Они организовались в «комитеты действий», которые готовили собрания, демонстрации и провокации по аналогии с «шоковыми лабораториями», вдохновленными американской групповой динамикой (К. Левин). Жорж Лапассад в университетской резиденции Антони таким образом разрушил структуры студенческого союза, UNEF, который считался слишком неэффективным.

Но именно символический характер акций, которые множились в Университете Нантера с начала 1967-1968 учебного года, обеспечил им известность и возможность распространения. Министр Миссофф приехал на открытие бассейна; Кон-Бендит оскорбил его и остался безнаказанным. Лекции в амфитеатрах были сорваны либо для того, чтобы освободить достаточно места для политического собрания, либо для того, чтобы продемонстрировать несостоятельность системы образования, основанной на лекционном формате.

Однажды в феврале 1968 года, когда я отказался уступить своё место, мне пришлось читать лекцию при выключенном свете и микрофоне,под шквалом свежих яиц, которые забрызгали сцену и мои бумаги, но ни одно из них не попало в меня; руки протестующих, вероятно, дрожали. Декана Граппена преследовали телефонные звонки, которые будили его по ночам дома. Христианский философ Поль Рикёр, сменивший его на посту декана с надеждой решить проблемы университета посредством веры и милосердия, поплатился за свою смелость и возвышенные мысли публичным осмеянием: его голову накрыли опрокинутым мусорным ведром; он потерял сознание; на этом его восхождение на Голгофу закончилось.

Во время заседания управляющего совета факультета психологии присутствующие студенты схватили мою шляпу и подожгли её. Целью стала голова, как моя голова, так и моя роль директора. Но пострадал только мой головной убор. Я продолжаю председательствовать на заседании. Однако во время общих собраний в лекционном зале, в присутствии всех преподавателей и студентов-психологов, я впадаю в незабываемую ярость, которая склоняет чашу весов в пользу поддерживаемого мной предложения. Я кричу, чтобы преодолеть свой страх, но никто меня не понимает, и пугаются уже мои слушатели. Я становлюсь актером в психологической драме. На других общих собраниях проводятся сеансы самокритики, в китайском стиле, над профессорами, которых считают реакционерами; но они скорее играют в самокритику, чем занимаются ею на самом деле; у этих сеансов нет никаких практических последствий, кроме недовольства моих коллег.

Рассмотрим наиболее важные символические действия. Первое — это вторжение в Нантер в ночь на 22 марта 1968 года в зал заседаний профессорского совета лидерами различных крайне левых студенческих групп (маоистов, троцкистов, анархистов, ситуационистов, революционных социалистов, за исключением коммунистов); они объединяются в «коллектив», который берет название «Движение 22 марта» и будет руководить студенческими акциями мая 1968 года; зал занимает верхний этаж высокой административной башни, которая доминирует над кампусом, башни, фаллическая символика которой невыносима для студентов, поскольку она представляет собой власть тех, кто обладает знаниями, и насилие, которому подвергаются те, кто этих знаний не имеет, со стороны «мандаринов», даже если они, по-видимому, являются самыми либеральными в мире.

«Манифест гусей, которых насильно кормили», который студенты-психологи передали мне осенью 1967 года, открыл мне две вещи. Во-первых, чрезмерное превосходство в знаниях одного человека трудно вынести тем, кто желает приобрести эти знания; это несоответствие напоминает им об их невежестве и бессилии и возрождает разрушительную зависть к чужим владениям (см. Мелани Кляйн). Во-вторых, студенты ожидают от своих профессоров не абстрактных, полных и кодифицированных знаний, а, подобно Биону, хотят учиться на опыте, и чтобы те, кто обладает знаниями, рассказали им, через какой опыт они прошли, чтобы их приобрести. Это требование, очевидно, сильнее выражено среди студентов гуманитарных наук, особенно психологии, чем в точных и прикладных науках. В мае 1968 года именно в психиатрии это требование достигло своего пика. Конфликт между психологами и психиатрами, выступающими за психоаналитически обоснованные методы психотерапии, с одной стороны, и традиционными, органицистскими и антипсихологическими психиатрами, с другой, становится все более острым во многих медицинских учреждениях. Длительная оккупация кабинета профессора Делея в больнице Сент-Анн стала еще одним символическим актом, оставившим неизгладимый и болезненный след с обеих сторон.

Вернемся к Нантеру. После неудач деканов Граппена и Рикёра университет смог реорганизоваться и возобновить нормальную работу под руководством декана Рене Ремона, специалиста по современной политической истории. Он успешно собрал команду историков и психологов (включая меня) под коллегиальным руководством — то есть преподавателей из двух дисциплин, рассматривающих концепцию кризиса: политических и социальных кризисов, а также индивидуальных кризисов (подростковый возраст, зрелость, старость).

Последней символической акцией, наиболее значительной, стала оккупация Нантерского университета, который был быстро закрыт, последовавшая оккупация Сорбонны и всего окружающего Латинского квартала, в частности, театра Одеон, где в течение нескольких недель непрерывно проводились открытые для всех (не только для студентов) собрания, от дискуссий до психодрам. В 1789 году народ штурмовал Бастилию и Тюильрийский дворец, резиденции королевской власти. В 1968 году студенты, художники и интеллектуалы захватили театр и давали бесконечные представления, в которых выставлялось напоказ общество зрелища.

Я заимствую у этнолога Клода Леви-Стросса, несмотря на его сомнения по поводу того, что он считал студенческим анархизмом, концепцию, которая, как мне кажется, лучше всего объясняет протесты мая 1968 года: символическая эффективность, которая характеризует целительное действие шамана в так называемых примитивных обществах. Например, во время родов шаман произносит заклинательное повествование, имитирующее путешествие плода через матку и влагалище, сопровождает и облегчает роды матери. Не могли бы мы перенести этот процесс на рождение новых идей в обществе?

Создание утопии: «Примите свои желания за реальность». Сдвиг в коллективных представлениях, произошедший в этом случае, как мне кажется, соответствует теории, предложенной некоторыми историками религий, такими как Ж.-П. Вернан, для объяснения греческой трагедии. Трагедия, по сути, разыгрывалась в Древней Греции с середины V до середины IV века до н.э., и только в течение этого столетия. Поэтому она, казалось, удовлетворяла коллективную потребность и исчезала, когда эта потребность угасала. В чём заключалась эта потребность? В необходимости отказаться от старых убеждений, унаследованных от монархий, долгое время управлявших судьбой крупнейших греческих городов-государств, и позволить возникнуть и распространиться новым представлениям о человечестве и мире, соответствующим новым формам политической, социальной, научной и культурной жизни. Конфликт между старыми убеждениями и новыми идеями персонифицировался и драматизировался в трагедиях. В них изображалась либо борьба легендарного героя, которому лишь ценой смерти или изгнания удалось установить новую мораль или новое мировоззрение против устоявшихся институтов, либо горделивое и в конечном итоге катастрофическое заблуждение, к которому приводил традиционализм, закрытый для всякой эволюции. Граждане, посещая эти представления, переживали драму персонажей внутренне, и благодаря катарсическому резонансу в Греции произошел решающий сдвиг в коллективном восприятии. Бесчисленные импровизированные «семинары» по коллективной психодраме и групповой динамике, интенсивно проводившиеся в мае-июне 1968 года и в меньшей степени в 1969 и 1970 годах, на мой взгляд, сыграли роль, аналогичную роли античной трагедии.

Ключевое различие между греческой трагедией и драматургией Нантера заключается в том, что первая использует мифологический материал, а вторая — утопический.

Действительно, стоит вспомнить различие, проведенное Рене Каэсом между тремя типами психических образований, создаваемых группами, сообществами и обществами: идеология, сродни обсессивному неврозу; мифология, которую можно сравнить с истерофобией; и утопия, которая действует на основе расщепления идеализации и преследования, характерного для паранойи. Идеальный город практикует террор против своих противников. Внутреннее насилие утопистов проецируется вовне; в насилии обвиняют других. Утопический город эгалитарен; он стирает различия, отвергает иерархии, бросает вызов нормативному, сверхэгоистическому и закостеневшему закону; он организован вокруг того, что я назвал групповой иллюзией.

Как свидетель событий мая 1968 года в Нантере, я имел редкую для психоаналитика привилегию наблюдать коллективное создание утопии, первоначально академической, а затем охватывающей общество в целом; привилегию получить более глубокое понимание различия и взаимодействия между индивидуальным психическим производством (фантазия, симптом, сон) и групповым психическим производством (где происходит интерфантазирование). Нантерская утопия — это бодрствующий сон, являющийся обобщением ночного сна: она выражает стремление к исполнению всех желаний. Отрицая всю реальность, она делает возможным тройственное психическое движение регрессии, трансгрессии и прогрессии, которое позволяет трансформировать определенные аспекты реальности, в частности, устоявшиеся идеи, доминирующие предрассудки и модели человеческих отношений. Любая социальная трансформация требует временной приостановки принципа реальности.

Утопия Нантера представляла собой общество без отцов, а следовательно, общество без репрессий и иерархии (значительное число доцентов встали на сторону студентов против профессоров с постоянным контрактом), общество, которое в некотором смысле самовоспроизводилось, не имея никаких обязательств, кроме удовлетворения индивидуальных и межличностных желаний, как если бы символическая смерть отца была условием, делающим это удовлетворение возможным. Насколько мне известно, протесты были направлены только против профессоров-мужчин; правда, женщин-профессоров в то время было немного. Коллективный образ всемогущего и всезнающего отца был заменен образом университета как доброй, заботливой матери (Alma Mater). Отсюда и часто ребяческое поведение и требования студентов, которые заставили одного из моих коллег сказать не: «Я иду преподавать», а: «Я иду в детский сад». Если кафедра психологии, которую я возглавлял в Нантере, пережила май 1968 года без внутренних расколов, то отчасти это произошло благодаря успокаивающему и объединяющему присутствию библиотекаря, пожилой, материнской женщины, которая фактически взяла на себя роль генерального секретаря кафедры.

Покинув Нантер и отправившись в Сорбонну, Одеон, провинциальные университеты и большую часть страны, темы дискуссий и импровизированных психологических драм развивались. Иногда они становились более общими (анализ функционирования общества и институтов, в которых люди работают или живут; критика форм и способов власти; фундаментальное равенство людей в отношении права голоса независимо от возраста, пола, знаний, статуса или идентичности; свободный и равный доступ к культуре для всех; и требование постоянного права на праздник). В других случаях возникали темы, специфичные для социальных групп, находящихся в меньшинстве или на маргинальном положении из-за господствующего менталитета: низкоквалифицированные служащие, социальные работники, гомосексуалы обоих полов, психически больные, заключенные, наркоманы и так далее. Те, кто не был действующими лицами в этих сценах, были зрителями; иногда они вмешивались со своими комментариями, подобно древнегреческому хору.

Влияние воображаемого освобождения мая-июня 1968 года на коллективные представления проявилось наиболее заметно в трех областях. Во-первых, изменения в стиле человеческих и социальных отношений, в способе осуществления ответственности посредством консультаций, информации, объяснений и учета мнений были неоспоримы, хотя и не носили универсального и постоянного характера. Меньшинства вырвались из морального гетто, в котором они были заключены, и смогли заявить о себе и получить признание в своих особенностях, своих отличиях и своем праве на самовыражение.

Сложность этой коллективной драмы заключалась в инсценировке серии конфликтов между устоявшимися убеждениями и новыми идеями и обычаями. Устоявшиеся убеждения, которые больше не находили отклика у достаточно активной и творческой силы среди достаточного числа французов, оказались проигравшими. Новые идеи возобладали в среднесрочной перспективе, поскольку они мобилизовали интенсивную фантазийную активность во многих группах, а также поскольку они были восприняты реалистично, а не утопически. Это объясняет, на мой взгляд, почему последствия мая 1968 года во Франции были практически нулевыми на экономическом и политическом фронтах: существующие системы в течение следующего десятилетия сохранялись и укреплялись. Попытки намеренно воспроизвести цепь социальных потрясений, прокатившихся по Франции в те недели, оказались тщетными: история не повторяется. В мае 1968 года была создана университетская утопия: автоматическое право каждого на знания, дипломы и возможности, которая затем переросла в более широкую утопию — утопию безгосударственного общества, которое сделало бы все властные структуры бесполезными и обеспечило бы более подлинные и теплые отношения между людьми.

Наиболее очевидным изменением французского менталитета в сфере социальных нравов стало изменение в современном обществе; это второе среднесрочное последствие событий мая 1968 года. Были заявлены права женщин: право думать, писать, быть уважаемыми как женщины, быть лучше защищенными от риска быть избитой или изнасилованной, получать работу, зарплату и обязанности наравне с мужчинами, а также иметь доступ к контрацепции и абортам. Была снята цензура на эротические книги и фильмы. Сексуальная свобода, признанная для молодежи с подросткового возраста, и свобода каждого человека находить удовольствие, соответствующее его желаниям, с партнером по взаимному согласию, — эти понятия все чаще принимаются обществом, тогда как ранее они противоречили общественному мнению. Потребление легких наркотиков возросло.

Наконец, социальные идеалы также значительно эволюционировали, и в мае 1968 года распространились темы, которые сейчас являются общепринятыми, такие как стремление к самоуправлению, к жизни в сообществах, в объединениях, а также забота об определенном качестве повседневной жизни. Влияние фантастического освобождения мая-июня 1968 года на коллективное восприятие наиболее заметно проявилось в трех областях. Во-первых, изменения в стиле человеческого и социального взаимодействия, в способе осуществления обязанностей посредством консультаций, информации, объяснений и учета мнений были неоспоримы, хотя и не носили ни всеобщего, ни постоянного характера. Меньшинства вырвались из морального гетто, в котором они были заключены, и смогли заявить о себе и получить признание в своих особенностях, своих отличиях и своем праве на самовыражение.

Среди желаний, удовлетворение которых провокационно демонстрировалось, конечно же, было сексуальное влечение: лесбиянки в Нантере распространяли листовку, объясняющую технику женской мастурбации; в коридорах Сорбонны пары открыто занимались любовью; сексуальные акты участились между профессорами и студентами или старшеклассниками обоих полов, и даже между психоаналитиками и пациентами. Чуть позже дело Русье вызвало большой резонанс: разведенная учительница средней школы в Экс-ан-Провансе, она имела роман с одним из своих 14-летних учеников, сыном коллег; мальчика выгнали из дома; карьера г-жи Русье была скомпрометирована скандалом; общественное мнение разделилось; г-жа Русье в конце концов покончила с собой после отбытия тюремного срока. Это утопическое утверждение полной свободы привело к актам вандализма и вторжению мелких пригородных психопатов в Латинский квартал в июне 1968 года, что дало де Голлю возможность осудить «хаос».

Влияние событий мая 1968 года на психоанализ

Протесты проникли в психоаналитическую теорию, практику и обучение.

Теории Фрейда критиковали за чрезмерную пригодность для новых форм психических патологий, в частности, пограничных состояний, депрессии и нарциссических неврозов. Романы Сэмюэля Беккета, удостоенного Нобелевской премии в 1969 году, замечательно изображают эти патологии, и не случайно они получили столь широкое признание в то время.

Антипсихиатрия утверждала лечебную ценность бреда и равенство между врачом и пациентом.

Антиэдиповы протесты (Делёз и Гваттари) оспаривали роль эдипова комплекса в шизоидных состояниях и продвигали «шизоанализ», а также политическую активность против социальных причин психических расстройств.

В более общем плане распространилась идея о том, что либидо является революционной силой не только для индивида, но и для коллектива (см. либидинальную политическую экономию Лиотара).

Тема «бунта против отца», упадка образа отца, уравновешивается ростом теоретических, клинических и технических исследований взаимоотношений матери и младенца. В последнее время наблюдается обратная реакция с развитием семейной терапии, возобновлением рассмотрения отцовской функции (то есть, символического, а не воображаемого отца) и моделями, предлагаемыми «новыми отцами». Аналогичная эволюция произошла и в отношении понятия свободы слова, отождествленного Лаканом с областью психоанализа и обобщенного в мае 1968 года: избыток пустых и противоречивых слов в ответ привел к массовому возвращению к рассмотрению тела и к телесно-ориентированным терапиям.

В отношении психоаналитического обучения возникли проблемы: критика концепции дидактического психоанализа, равенства ассоциированных и полноправных членов, а также психоаналитиков, являющихся врачами и не врачами; растущее число аналитиков, не связанных с психоаналитическим обществом, работающих в одиночестве и на периферии, без профессиональной регистрации и уплаты налогов; и критика авторитаризма психоаналитических учреждений (Учебный институт, IPA и др.).

Типичным примером является Цюрихская психоаналитическая группа, расколовшаяся в 1969 году из-за полумарксистского, полуанархистского требования, разработанного Парином и Моргенталером, о политизации психоанализа, что привело к оспариванию контроля над обучением: простое пребывание в психоанализе само по себе было достаточно, чтобы утвердиться в качестве психоаналитика и лечить пациентов.

Заключение

Я не разделяю мнения Шерри Тёркл о том, что май 1968 года сравним с чернильными пятнами Роршаха; по её словам, каждый проецировал на это событие свои собственные интерпретации. Это разнообразие интерпретаций привело меня к выводу, что май 1968 года был воспринят как коллективная травма, на которую французы отреагировали гипер- и интер-фантазированием. Я сосредоточился на последовательности трёх лозунгов. Первый, «Занимайтесь любовью, а не войной», существовал до мая 1968 года. Два других — коллективные творения мая 1968 года: «Под брусчаткой — пляж» и «Принимайте свои желания за реальность». Я попытался показать, как создание утопии, приостановив принцип реальности, сделало возможным сдвиг в коллективных представлениях. Я надеюсь, что таким образом мне удалось наметить подход, соответствующий психоаналитическому пониманию социальных фактов.

Однако этот подход основан на моей роли участника-наблюдателя в Университете Нантера и в Латинском квартале. Он оставляет без ответа два вопроса: значение моего контрпереноса и специфику французского контекста. Для сравнения, в зависимости от местных условий, способов возникновения и развития студенческих протестов, стремительно распространявшихся по многим странам в период с 1968 по 1970 год, необходима исследовательская группа, состоящая из психоаналитиков и социологов. Какие различия эти различия внесли в общий фантастический мир?

Bibliographie

● Anzieu D., Martin J.-Y. (1968) La dynamique des groupes restreints, Paris, P.U.F.

● Aron R. (1968) La révolution introuvable, Paris, Fayard.

● Bion W. R. (1961) Recherche sur les petits groupes, trad. franç. Paris, P.U.F., 3e éd., 1976.

● Certeau M. de (1968) La prise de parole, Paris, Desclée de Brouwer.

● Deleuze G., Guattari F. (1972) L'anti-Œdipe, Paris, Éditions de Minuit.

● Epistémon (1968) Ces idées qui ont ébranlé la France, Paris, Fayard (épuisé).

● Lipovetsky G. (1983) L'ère du vide, Paris, Gallimard.

● Mendel G. (1968) La révolte contre le père, Revue française de Sciences politiques, Paris, Payot, juin 1970.

● Stéphane A. (1969) L'univers contestationnaire, Paris, Payot.

● Turkle S. (1978) La France freudienne, Paris, Grasset, 1982.

● Vernant J.-P., Vidal-Naquet P. (1972) Mythe et tragédie en Grèce ancienne, Paris, Maspero.