Концепция «отказа от женского» французского психоаналитика Жаклин Шаффер описывает внутреннее сопротивление специфическим аспектам женской сексуальности — пассивности, восприимчивости и способности «отдаваться» другому.
Основные положения теории:
● Разделение биологического пола и «женского»: Шаффер подчеркивает, что «женское» — это не биологический пол (женщина), а психическое измерение, которое является вызовом как для женщин, так и для мужчин.
● Отказ как защита: Под «отказом от женского» понимается психическая защита от страха перед пассивностью и «вторжением». Женское начало часто воспринимается как угроза целостности Я, поскольку оно связано с открытостью и риском потери контроля.
● Фаллическое vs Женское:
○ Фаллическое измерение (активность, профессионализм, социальные достижения) часто используется как компенсация и способ избежать «женского».
○ Женское измерение — это способность принять свою уязвимость и «внутреннее пространство».
● Связь с материнским: Отказ может быть продиктован желанием отделиться от всепоглощающей материнской фигуры. Женское сексуальное в этом контексте — это то, что труднее всего интегрировать в логику силы и господства.
● Шаффер считает, что «женское» является «неудобным» для психики (для обоих полов), так как оно не вписывается в привычные фаллические категории силы и обладания, заставляя субъекта сталкиваться с нехваткой и неопределенностью.
Согласно концепции Жаклин Шаффер, гинекологические проблемы возникают как соматический ответ на психический конфликт между желанием сексуального удовольствия и защитой Я от «вторжения». Тело становится ареной, где «отказ от женского» проявляется в виде физических симптомов.
Механизмы возникновения проблем

1. Конверсия (истерический симптом):

Для Марти и соавторов Дора — это пример того, как дефицит материнской заботы в раннем детстве лишает женщину способности психически справляться с сексуальным возбуждением, заставляя тело страдать вместо того, чтобы чувствовать.

• Когда психика не может символизировать (обработать) страх перед пассивностью или проникновением, этот конфликт «сбрасывается» в тело.
• Вагинизм — классический пример такого отказа. Тело физически блокирует возможность проникновения, защищая целостность Я, которое воспринимает сексуальный акт как «взлом» или угрозу.

2. Антагонизм «материнского» и «женского»:

• Шаффер выделяет конфликт между ролью матери (дающей, контролирующей) и ролью любовницы (принимающей, теряющей контроль).
• Если женщина идентифицирует себя только с материнской фигурой, ее «женское сексуальное» подавляется. Это может приводить к аноргазмии, фригидности или психосоматическим болям в области малого таза.

3. Реакция на «ужас» пубертата:

• Первые менструации могут восприниматься не как символ зрелости, а как «рана», «грязь» или доказательство «кастрации».
• Такое восприятие формирует негативное отношение к собственной анатомии, что в будущем выливается в нарушения менструального цикла или тяжелый ПМС как форму телесного протеста.

4. Фаллические защиты:

• В попытке избежать «уязвимой» женской позиции женщина может чрезмерно уходить в «фаллическую» активность (гиперконтроль, достижение власти).
• Постоянное напряжение и отказ от «внутреннего пространства» могут приводить к психосоматическому напряжению мышц тазового дна и застойным явлениям.

Клинические проявления отказа:
● Сексуальные дисфункции: вагинизм, диспареуния (боли при акте).
● Нарушения цикла: аменорея или болезненные менструации, не имеющие прямой органической причины.
● Символическое «отключение» органа: тело делает орган «недоступным» или «больным», чтобы снять психическое напряжение от неразрешенного внутреннего конфликта.
в рамках подхода Жаклин Шаффер работа с психосоматикой и гинекологическими симптомами строится не на «лечении болезни», а на восстановлении связи между телом и психикой.
Вот основные направления терапии по Шаффер:
1. Перевод с «телесного» на «психический»
Главная задача — помочь пациентке перестать «говорить телом» (через симптом) и начать говорить словами. Терапевт помогает осознать, что боль или зажим — это не просто физический сбой, а бессознательное сообщение. Мы ищем ответ на вопрос: «От чего именно защищает этот симптом?».
2. Присвоение (Subjectivation) «женского»
Шаффер считает, что «женское» не дано от рождения, его нужно психически присвоить. В терапии прорабатывается страх перед пассивностью. Пациентка учится понимать, что «принимать» (в сексе или в жизни) — это не значит быть беспомощной жертвой или «дырой», а значит обладать активной способностью к восприятию.
3. Работа с «первичным материнским объектом»
Часто симптом — это способ отделиться от матери или, наоборот, лояльность ей (повторение её несчастливой судьбы). Терапия направлена на то, чтобы:
● Разделить свою сексуальность и материнскую фигуру.
● Перестать воспринимать свое тело как «собственность матери».
4. Реабилитация внутреннего пространства
Шаффер работает над образом «внутреннего дома». Женщины с отказом от женского часто воспринимают свои внутренние органы как нечто пугающее, грязное или чужое. Цель терапии — сделать внутреннее пространство психически «обитаемым» и безопасным, чтобы оно перестало нуждаться в защите в виде спазмов или болей.
5. Анализ «фаллической защиты»
Если женщина привыкла во всём полагаться на контроль и силу (фаллическая позиция), терапевт помогает ей увидеть, что эта броня защищает её от мнимой катастрофы. Постепенное ослабление этого контроля позволяет телу «расслабиться» на физическом уровне.
Результат терапии — это не просто исчезновение боли, а изменение отношения к себе: когда женщина перестает воспринимать свою женственность как угрозу и начинает видеть в ней источник удовольствия.
Жаклин Шаффер в своих трудах часто описывает клинические случаи, где гинекологический симптом выступает как «барьер» или «протест». Вот два типичных примера, иллюстрирующих её концепцию:
1. Случай «Стеклянной стены» (Вагинизм)
Пациентка обратилась с тяжелой формой вагинизма, который делал интимную близость невозможной. В ходе анализа выяснилось, что она росла с очень доминантной, «вторгающейся» матерью, которая контролировала каждый её шаг, мысли и даже гигиену.
● Смысл симптома: Для этой женщины «впустить» мужчину означало психически снова позволить матери (или любому другому объекту) полностью захватить её внутреннее пространство. Тело создавало «мышечный панцирь».
● Результат: Когда в терапии удалось связать страх перед сексуальным проникновением со страхом потери автономии и «поглощения» матерью, тело перестало нуждаться в этой защите. Она осознала, что её «внутреннее» принадлежит ей, а не матери.
2. Случай «Отрицания плодородия» (Аменорея)
Молодая женщина, успешная в карьере («фаллическая» позиция), столкнулась с прекращением менструаций без медицинских причин. Она бессознательно воспринимала всё женское (циклы, возможность беременности) как слабость, которая сделает её уязвимой и зависимой.
● Смысл симптома: Отказ от менструаций был «победой» над биологическим женским началом. Она словно превращала себя в «бесполого солдата», чтобы соответствовать идеалу силы.
● Результат: Работа шла через осознание того, что её женственность — это не «дыра» в броне, а дополнительный ресурс. Как только она позволила себе быть «не всегда сильной» в отношениях с терапевтом, цикл восстановился.
3. Случай «Болезненной женственности»
Пациентка с постоянными болями в области таза (при отсутствии инфекций). В процессе терапии всплыло воспоминание о том, как мать реагировала на её первую менструацию словами: «Ну вот, теперь ты будешь мучиться, как и я».
● Смысл симптома: Боли были формой «лояльности» матери. Чтобы оставаться «хорошей дочерью», она была обязана страдать, подтверждая материнский тезис о том, что быть женщиной — это боль.
● Результат: В терапии произошло разделение («дифференциация»): женщина смогла «вернуть» матери её страдания и разрешить себе получать удовольствие от своего тела без чувства вины.
Шаффер показывает, что во всех этих случаях симптом — это крик психики, которая не нашла другого способа заявить о своей боли или страхе.
Случай «Стеклянной стены», в котором на примере вагинизма описывается механизм защиты психики от «вторжения», наиболее полно представлен в главной книге Жаклин Шаффер «Отказ от женского».
В этой работе Шаффер подробно разбирает, как соматический симптом (спазм) становится физическим воплощением психической преграды.

Где еще упоминается этот случай:
● «Женское: один вопрос для обоих полов» — книга и одноименные статьи, где она развивает идеи о том, что «женское» — это не биология, а психическое достижение, требующее отказа от фаллической защиты.
● Клинические семинары и лекции — Шаффер часто использовала метафору «стеклянной стены» в своих выступлениях (например, в рамках программ ВШЭ или Парижского психоаналитического общества), чтобы наглядно показать парадокс вагинизма: женщина может искренне хотеть близости, но её «Я» воспринимает её как угрозу уничтожения и воздвигает невидимую, но непроницаемую стену.
В этих работах случай вагинизма приводится как иллюстрация «неудачной работы женского», когда страх перед пассивностью и потерей границ (символической «кастрацией» или «взломом») оказывается сильнее сексуального желания.
Случай, описывающий психосоматическое «отрицание плодородия» (через аменорею или функциональное бесплодие) как форму защиты от женской идентичности, также детально изложен в ее фундаментальном труде «Отказ от женского» (Le Refus du féminin).
В этой книге Шаффер выделяет отдельный пласт проблем, связанных с тем, что она называет «фаллической организацией» женщины.

Особенности описания этого случая в работе:
● Глава о «Материнском и Женском»: Шаффер анализирует аменорею не как физиологический сбой, а как «отказ от внутреннего пространства». В её понимании, прекращение цикла — это способ психики заявить: «Я не являюсь местом для другого» (отказ от потенциального ребенка или партнера).
● Концепция «Женского сексуального»: В этой же работе она описывает, как успешные, социально активные женщины бессознательно воспринимают менструальный цикл как «рану» или «уязвимость». Аменорея здесь выступает как попытка достичь «мужского» равновесия и стабильности, где нет места цикличности и изменениям тела.
● Связь с материнской фигурой: Шаффер указывает, что за таким симптомом часто стоит страх перед «пожирающей материнским». Отказываясь от плодородия, женщина подсознательно защищается от риска самой стать такой же «всепоглощающей матерью», какой была её собственная.
Этот случай (и подобные ему клинические виньетки) Шаффер приводит, чтобы показать, как психика выбирает «биологическое дезертирство», лишь бы не сталкиваться с тревогой, которую вызывает истинная женская сексуальность.
Этот случай также описан в её основной книге «Отказ от женского» (Le Refus du féminin).
В этой работе Шаффер выделяет отдельную тему — «первичную женскую мазохистическую позицию». Случай «болезненной женственности» приводится в главах, посвященных тому, как девочка наследует материнское отношение к телу.

Ключевые идеи этой работы применительно к данному случаю:
● Трансгенерационная передача: Шаффер описывает, как бессознательное матери (её страхи, неприятие секса, восприятие женственности как бремени) передается дочери.
● Лояльность через симптом: Боль становится связующим звеном. Чтобы не «предавать» мать и не быть счастливее неё, дочь выбирает страдать так же, как страдала мать.
● Тело как улика: Боль в области таза в данном контексте — это способ психики подтвердить статус «жертвы», что избавляет женщину от вины за возможное получение удовольствия.
Если вы ищете конкретный текст, обратите внимание на разделы, где обсуждается конфликт идентификации с матерью и переход от «дочери своей матери» к «женщине для мужчины».

Одна из ключевых цитат из книги «Отказ от женского», объясняющая этот процесс:
«Для многих женщин доступ к женственности возможен лишь через страдание, которое выступает в качестве искупления за право обладать телом, отдельным от материнского. Психосоматический симптом здесь — это налог, который женщина платит своей матери, чтобы иметь право быть сексуально привлекательной или получать удовольствие, не совершая при этом символического "предательства".
Также, говоря о болезненной идентичности, она подчеркивает:
«В бессознательном таких пациенток существует прочная склейка: "быть женщиной — значит быть раненой". Эта "рана" (будь то болезненные менструации или боли в тазу) становится единственным легитимным способом заявить о своей принадлежности к женскому полу, если в их семейной истории удовольствие было под запретом или воспринималось как нечто грязное и опасное».
В этих словах заключена суть её подхода: тело начинает болеть там, где психика запрещает себе чувствовать радость или автономию.

В процессе анализа Жаклин Шаффер описывает разрыв этой патологической связи не как разовый акт «ухода», а как длительный процесс психической дифференциации (отделения).
Основные этапы этого процесса, согласно её работам:
1. Осознание «Психического захвата»
Первый шаг — это признание того, что тело пациентки ей не принадлежит. Шаффер отмечает, что многие женщины бессознательно воспринимают свои половые органы как «собственность матери». В анализе важно обнаружить, что симптом (боль, зажим) — это «голос матери» внутри тела. Разрыв начинается в тот момент, когда женщина говорит: «Это не моя боль, это её страх во мне».
2. Демистификация материнского страдания
Шаффер подчеркивает важность работы с виной. Женщина должна понять, что её собственное удовольствие и здоровье не разрушают материнскую фигуру. В анализе происходит «развенчание» идеи о том, что дочь обязана страдать, чтобы мать не чувствовала себя одинокой в своём несчастье.
3. Переход от «Женщины-Матери» к «Женщине-Любовнице»
Это ключевой момент теории Шаффер. Разрыв связи с материнским объектом происходит через реабилитацию отцовской функции и эротического влечения:
● В анализе пациентка учится смотреть на себя не глазами матери (оценивающими, запрещающими), а через призму собственного желания.
● Женское сексуальное (l’érogénéité féminine) должно быть отделено от материнского (la maternité). Разрыв связи — это позволение себе быть сексуальной женщиной, а не только «функцией воспроизводства» или «продолжением матери».
4. Создание «Психического дома»
Шаффер использует метафору «внутреннего убежища». В ходе анализа терапевт помогает пациентке выстроить границы её внутреннего пространства так, чтобы оно перестало быть «проходным двором» для материнских проекций. Когда это пространство становится безопасным, тело перестает «баррикадироваться» (в виде вагинизма или спазмов).
5. Принятие «Женской нехватки»
Разрыв связи с «всемогущей» матерью означает признание своей уязвимости. Шаффер говорит, что отказ от женского — это часто попытка быть «цельной и сильной», как мать-скала. Анализ помогает принять, что быть женщиной — значит иметь «открытость» (внутреннее пространство), и это не слабость, а источник силы и удовольствия.
Итог разрыва: Женщина перестает быть «заложницей» материнского сценария и получает возможность распоряжаться своим телом по собственному желанию, а не по закону родовой травмы.

Что еще почитать:
пересмотр Доры в исполнении этого же автора
случай Доры у Катрин Эльячеф

Хотя Катрин Эльячеф известна прежде всего своей работой с младенцами и маленькими детьми («Зеркало чувств», «Затаенная боль»), в своих трудах она часто обращается к классическому случаю Доры (Иды Бауэр) Фрейда, переосмысляя его через призму современной психосоматики и отношений «мать — дочь».
Эльячеф использует случай Доры для иллюстрации следующих механизмов:
1. Телесное воплощение лжи
Эльячеф подчеркивает, что симптомы Доры (кашель, потеря голоса) были единственным способом сказать правду в семье, где все лгали. Поскольку взрослые (отец, госпожа К. и господин К.) отрицали очевидную сексуальную подоплеку своих отношений, Дора была вынуждена «говорить телом». Эльячеф видит в этом классический пример того, как невысказанное слово превращается в соматический симптом.
2. Мать как «пустое место»
В то время как Фрейд фокусировался на влечении Доры к господину К. или её отцу, Эльячеф (в духе французской школы психоанализа) обращает внимание на фигуру матери Доры.
● Фрейд описывал мать Доры как женщину с «синдромом домохозяйки», неинтересную и отодвинутую на второй план.
● Эльячеф же видит в этом корень проблемы: отсутствие психической связи с матерью лишило Дору возможности идентифицироваться с женственностью. Если мать «отсутствует» психически, дочери не к кому обратиться за моделью женского желания, и она застревает в «отказе от женского».
3. Кашель как «крик к матери»
Эльячеф интерпретирует потерю голоса (афонию) Доры не просто как симптом раздражения, а как нарушение коммуникации на самом раннем уровне. Для Эльячеф симптом ребенка (а Дора на момент начала болезни была подростком) — это всегда сообщение, адресованное матери. Если мать не слышит слов, тело начинает «кричать» болезнью.
4. Позиция посредника
Эльячеф указывает на то, что Дора использовалась отцом как «разменная монета» в его отношениях с госпожой К. В практике Эльячеф это перекликается с тем, как дети часто становятся «заложниками» родительских конфликтов, развивая болезни, чтобы отвлечь родителей от их собственных проблем или проявить скрытое напряжение в семье.

Где об этом почитать:
Разборы подобных механизмов (хотя и на примерах её собственных маленьких пациентов) Эльячеф приводит в книгах «Затаенная боль» и «Зеркало чувств». Она часто ссылается на Фрейда, чтобы показать, что любой телесный симптом — это невысказанная история, которую аналитик должен помочь «перевести» обратно в слова.
Диана Табакоф, как представительница Парижской школы психосоматики, рассматривает классический случай Доры (Иды Бауэр) через призму травматизма и дефицита материнской функции. В её интерпретации симптомы Доры (кашель, афония) — это не просто истерическая конверсия, а результат нарушения процесса либидинализации тела.
Диана Табакоф (Клиника Возбуждения)

Основные идеи Табакоф в контексте случая Доры:
● Материнская функция как защита: Табакоф делает акцент на том, что мать Доры не смогла выполнить роль «щита против возбуждения» (система противовозбуждения). Из-за этого психика Доры оказалась беззащитной перед сексуальным напряжением и семейными интригами.
● Травма и возбуждение: Болезненные проявления (нервный кашель) трактуются как способ справиться с избыточным психическим возбуждением, которое не нашло выхода в словах или чувствах и «сбросилось» в тело.
● Связь с Жаклин Шаффер: Табакоф и Шаффер часто упоминаются вместе в контексте пересмотра случая Доры современными французскими психоаналитиками. Шаффер, например, на недавнем коллоквиуме (2024 г.) подчеркивала, что Дора демонстрирует классический «отказ от генитальной женственности», воспринимая сексуальность взрослых как нечто ненавистное и пугающее.

Табакоф использует этот случай, чтобы показать, как телесные страдания прикрывают или замещают страдания психические, когда первичные отношения с матерью не обеспечили ребенку достаточного чувства безопасности.

Также в статье: В статье «Случай Доры и психосоматическая точка зрения» (1968), написанной классиками Парижской школы психосоматики (ПШП) — Марти, Фэном, де М’Юзаном и Давидом, случай Доры пересматривается с точки зрения экономики либидо и структуры психики, а не только символических смыслов (как это делал Фрейд).
Вот как авторы описывают и интерпретируют случай Доры:

1. Дора как «пре-психосоматический» пациент
Авторы указывают, что симптомы Доры (кашель, афония) находятся на границе между классической истерией и психосоматикой. Они видят в ней личность с недостаточной психической переработкой возбуждения. Там, где обычный невротик создает фантазм, Дора «выдает» телесную реакцию.

2. Провал «материнской функции» (Центральный тезис)
Для ПШП корень проблем Доры — не в Эдиповом комплексе (любви к отцу), а в глубоком дефиците отношений с матерью:
● Мать Доры описывается как «психически отсутствующая» или занятая только бытом («невроз домохозяйки»).
● Из-за этого у Доры не сформировался внутренний «защитный экран» против возбуждения. Любое внешнее событие (сцена у озера, поведение господина К.) воспринимается ею как травматический прорыв, который психика не может «переварить».

3. Кашель как способ механической разрядки
В отличие от Фрейда, который искал в кашле Доры скрытый смысл (подражание акту между отцом и госпожой К.), французские психосоматологи видят в нем оператор разрядки:
● Когда психическое напряжение зашкаливает, а слов или фантазий не хватает, тело включает «сброс» напряжения через физическое действие (кашель).
● Это предвестник того, что Марти позже назовет «оператуарным мышлением» — когда тело реагирует механически, потому что душа «молчит».

4. Неспособность к идентификации
Авторы подчеркивают, что Дора не может идентифицироваться с матерью, так как та обесценена. Она пытается найти замену в госпоже К., но этот поиск обречен, так как первичный фундамент (отношения с матерью) разрушен. В результате Дора застревает в позиции «отказа от женского», так как женственность для неё ассоциируется либо с пустотой (мать), либо с предательством (госпожа К.).

5. Роль Фрейда как «вторгающегося» объекта
Авторы статьи критикуют Фрейда за то, что он слишком активно навязывал Доре свои интерпретации. С точки зрения психосоматики, Дора восприняла слова Фрейда как очередное «вторжение» (подобно господину К.), от которого её хрупкая психика могла защититься только одним способом — бегством из терапии.

Резюме:
Для Марти и соавторов Дора — это пример того, как дефицит материнской заботы в раннем детстве лишает женщину способности психически справляться с сексуальным возбуждением, заставляя тело страдать вместо того, чтобы чувствовать.
Также почитать Флоренс Гиньярд (противоречие между материнский и женским.

Статья к семинару по теме: Нарушения Питания – психиатрия, неврология, психология и психоанализ – история вопроса

«Болезнь траура и фантазм чудесного трупа» — психоаналитическая работа Марьи Торок, исследующая патологический траур. Автор описывает его как процесс, застревающий из-за невозможности отпустить утрату, что приводит к созданию внутреннего «склепа» (инкорпорации) и удержанию образа умершего как «чудесного трупа».

Ключевые идеи работы Марьи Торок:
• Патологическое горе («болезнь траура»): Возникает, когда утрата не проживается, а вытесняется. Человек не «отпускает» объект любви, а замуровывает его внутри себя.
• «Склеп» и инкорпорация: В отличие от интроекции (нормального усвоения опыта), происходит инкорпорация — отказ признать утрату. В бессознательном создается «склеп», где живет фантазм о сохранности умершего.
• «Чудесный труп»: Метафора, описывающая, что умерший в фантазиях человека не мертв, а лишь «законсервирован», что предотвращает настоящую работу горя и ведет к психопатологии.
Эта работа, часто рассматриваемая в контексте идей Николя Абрахама, помогает понять механизмы скрытой депрессии и невозможности пережить потерю.
Марья Торок и Николя Абрахам не просто опирались на Шандора Ференци, а построили свою теорию на противопоставлении его ключевому понятию.
Связь выглядит так:
1. Интроекция (по Ференци): Для Ференци это здоровый процесс расширения «Я». Человек как бы включает внешние объекты и опыт в свой внутренний мир, обогащаясь ими. Это метафора «роста через поглощение», где психика становится гибче и шире.
2. Инкорпорация (антипод по Торок): Торок вводит термин инкорпорация как «неудавшуюся интроекцию». Если интроекция — это постепенное переваривание опыта, то инкорпорация — это мгновенное «заглатывание» объекта целиком, чтобы не чувствовать боли потери.
3. Концептуальный сдвиг: Торок утверждает, что «болезнь траура» возникает именно там, где интроекция (по Ференци) невозможна. Когда человек не может словами выразить свое горе или признать запретное влечение к умершему, он переходит от метафорического расширения «Я» к магическому акту: он строит внутри «склеп» и поселяет там объект.
Простыми словами:
Если интроекция Ференци — это питание, которое помогает организму расти, то инкорпорация Торок — это инородное тело, которое человек проглотил, не в силах разжевать, и теперь оно лежит внутри него мертвым грузом, создавая иллюзию, что потери не было.

Рене Руссильон рассматривает интроекцию как фундаментальный механизм, обеспечивающий субъективное присвоение опыта, которое неразрывно связано с процессом символизации.

В его теории связь между этими понятиями раскрывается через следующие аспекты:
1. Символизирующая функция объекта
Руссильон утверждает, что интроекция — это не просто «заглатывание» объекта, а интроекция его символизирующей функции.

• Объект (мать) помогает ребенку переработать первичные сенсорные и аффективные впечатления (первичную психическую материю) в образы и представления.
• Когда ребенок интроецирует этот способ обращения с опытом, он развивает собственную способность к символизации. Таким образом, интроекция объекта становится фундаментом для способности «думать о чувствах».
2. Первичная символизация и «присвоение»
Для Руссильона процесс символизации — это путь от «пространства, где субъект отсутствует», к пространству, где «Я» становится хозяином своей истории.

• Интроекция здесь выступает как акт субъективного присвоения (appropriation): чтобы опыт стал «моим», он должен быть переведен на язык символов (репрезентаций вещей).
• Если интроекция проходит успешно, первичные следы превращаются в первичную символизацию (сенсорно-моторные образы, игра, сновидения).
3. Травма как провал интроекции и символизации
Связь между ними особенно видна при нарушениях:
• Травма происходит там, где количество возбуждения превышает способность психики к связыванию через символизацию.
• В таких случаях интроекция (здоровое усвоение) заменяется на отщепление или «галлюцинаторное исполнение желаний», при котором опыт остается внутри как «чужеродное тело», не ставший частью символического пространства субъекта.
Итог: По Руссильону, интроекция — это процесс включения объекта и его функций в «Я», а символизация — это тот рабочий инструмент, который делает это включение возможным, превращая сырые впечатления в психическое содержание. 

В современной французской психоаналитической мысли (Руссильон, Грин, Лапланш) идентификация, интроекция и символизация образуют единый «конвейер» по превращению внешнего опыта во внутренний мир человека.
Связь между ними можно представить как процесс в три этапа:
1. Интроекция — «Запуск процесса»
Французские аналитики (вслед за Ференци) видят в интроекции расширение границ «Я». Это не просто копирование другого, а готовность психики «впустить» в себя нечто новое.
• Связь: Интроекция создает «место» или контейнер. Чтобы что-то интроецировать, психика должна быть способна это «переварить», а не просто проглотить (как в случае с инкорпорацией у Торок).
2. Идентификация — «Формирование структуры»
Идентификация — это то, кем я становлюсь в результате этого процесса. По мнению французских авторов (например, Жана Лапланша), мы идентифицируемся не столько с самим человеком, сколько с его бессознательными посланиями или его функциями.
• Связь с интроекцией: Интроекция — это механизм («как я впускаю»), а идентификация — это результат («что от этого изменилось в моей структуре»). Мы идентифицируемся с интроецированным объектом, чтобы не чувствовать пустоты после его ухода.
3. Символизация — «Перевод на психический язык»
Это ключевой связующий элемент для французской школы. Чтобы интроекция превратилась в устойчивую идентификацию, опыт должен быть символизирован (описан словами, образами или смыслами).
• Связь: Если символ не сформирован, интроекция остается «чужеродным телом» (склепом).
• Рене Руссильон подчеркивает: мы идентифицируемся с символизирующей функцией объекта. То есть ребенок не просто копирует мать, он интроецирует её способность понимать его чувства и превращать их в смыслы.
Итоговая формула связи:
1. Интроекция позволяет объекту войти в психическое пространство.
2. Символизация перерабатывает этот «сырой» материал в понятные смыслы и представления.
3. Идентификация закрепляет этот переработанный опыт, делая его частью личности субъекта.
Краткий пример:
Если мать утешает ребенка, он сначала интроецирует этот акт утешения. Благодаря символизации он начинает понимать: «Меня любят, я в безопасности». В итоге происходит идентификация с «утешающей функцией», и позже взрослый человек обретает способность утешать себя сам (самоподдержка).

Краткий пример:
Если мать утешает ребенка, он сначала интроецирует этот акт утешения. Благодаря символизации он начинает понимать: «Меня любят, я в безопасности». В итоге происходит идентификация с «утешающей функцией», и позже взрослый человек обретает способность утешать себя сам (самоподдержка).
Хотите рассмотреть, что происходит в этой цепочке при травме, когда символизация «отключается»?
С точки зрения французской психоаналитической школы (Макдугалл, Руссильон), расстройства пищевого поведения (РПП) — это «соматический ответ» на неспособность психики переработать опыт с помощью интроекции и символизации.
В этой оптике еда перестает быть питанием и становится заместителем психического процесса.
1. Подмена интроекции инкорпорацией (по Торок и Абрахаму)
Для французских аналитиков анорексия или булимия — это классический пример провала интроекции.
• Интроекция — это «переваривание» психического опыта. При РПП этот процесс нарушен.
• Вместо того чтобы психически «усвоить» объект (мать, её любовь, её правила), пациент переходит к инкорпорации — физическому заглатыванию или отвержению.
• Булимический приступ: Это попытка магически «заглотить» объект, чтобы заполнить внутреннюю пустоту (тот самый «склеп»), но поскольку этот объект не может быть символизирован (переварен психикой), он ощущается как «чужеродное тело», от которого нужно немедленно избавиться через рвоту.
2. Провал символизации (по Рене Руссильону)
Руссильон говорит о том, что при РПП происходит «короткое замыкание» между телом и миром.
• Если у человека нет слов и образов (символов), чтобы выразить свою ярость, страх или потребность в близости, он начинает «говорить» через еду.
• Анорексия здесь выступает как «галлюцинаторное отрицание» потребности. Поскольку субъект не может символизировать свою зависимость от объекта, он пытается уничтожить саму нужду в нем на уровне тела («мне не нужна еда — мне никто не нужен»).
3. Нарушение идентификации и «чужое тело»
Французские авторы часто указывают, что пациенты с РПП ощущают свое тело не как свое собственное, а как «тело матери».
• Из-за провала субъективного присвоения (о котором писал Руссильон), идентификация с объектом становится патологической.
• Борьба с весом или калориями — это отчаянная попытка «вычистить» из себя интроекты материнского объекта, которые не были переработаны в здоровую идентификацию. Анорексик как бы говорит: «В моем теле не останется ничего, что принадлежало бы не мне».
4. Психосоматическое «отреагирование» (по Джойс Макдугалл)
Макдугалл описывает это как «аффективную неграмотность» (алекситимию).
• Когда эмоция не может быть интроецирована и символизирована (названа), она выбрасывается напрямую в тело.
• Вместо того чтобы чувствовать «мне одиноко» (символизация), человек чувствует «я пуст» (физическое ощущение) и пытается заполнить эту пустоту едой.
С точки зрения французского психоанализа, РПП — это попытка решить символическую проблему (нехватку любви, идентичности, автономии) конкретным способом (манипуляциями с едой). Лечение здесь заключается не в налаживании диеты, а в восстановлении способности к символизации — превращении «непереваренных» кусков опыта в слова и смыслы.
Также французский психоанализ развернуто отвечает на вопрос, почему рпп- специфическая женская проблема, но об этом несколько позже.

Бела Грюнберже рассматривает оральный конфликт через призму своей центральной концепции — нарциссизма. Для него оральная стадия — это не только поиск удовольствия (влечения), но и арена борьбы за сохранение «нарциссического совершенства».
Вот ключевые аспекты орального конфликта по Грюнберже:

1. Столкновение «Нирваны» и Реальности
Для Грюнберже младенец пребывает в состоянии первичного нарциссизма, который он сравнивает с внутриутробным блаженством (состоянием чистого «Я», не знающего нужды). Оральный конфликт возникает, когда появляется голод.
• Голод — это первое вторжение инстинктов, которое разрушает иллюзию всемогущества.
• Конфликт заключается в том, что ребенок вынужден признать существование внешнего объекта (груди/матери), чтобы выжить. Это наносит удар по его самолюбию: он больше не «всё», он зависим.
2. Оральная амбивалентность и «Оскорбление»
Грюнберже подчеркивает, что оральный конфликт пропитан яростью.
• С одной стороны, объект (мать) дает питание.
• С другой стороны, сам факт необходимости в объекте воспринимается как нарциссическое унижение.
Поэтому оральное влечение у Грюнберже часто носит деструктивный характер: желание «сожрать» объект — это способ его уничтожить как внешнюю силу и снова стать самодостаточным (инкорпорировать его, чтобы он перестал быть «другим»).
3. Формирование Сверх-Я
В отличие от классиков, Грюнберже связывает оральную стадию с истоками Сверх-Я.
• Если оральные потребности не удовлетворяются идеально (а они никогда не удовлетворяются идеально), ребенок чувствует себя «плохим» или «недостаточным».
• Оральный конфликт фиксируется как постоянное чувство вины за свою зависимость и свои аппетиты.
4. Связь с депрессией
Грюнберже описывает оральный конфликт как основу «нарциссической травмы». Если субъект не может успешно разрешить этот конфликт (принять свою зависимость, сохранив при этом базовое самоуважение), он склонен к депрессивным состояниям. Депрессия здесь — это тоска по тому самому «утраченному раю» внутриутробного всемогущества, где не нужно было открывать рот и просить.
Резюме:
Для Грюнберже оральный конфликт — это не просто «хочу есть — не дают», а фундаментальная драма утраты величия. Человек всю жизнь пытается разрешить противоречие между своим желанием быть автономным «богом» и биологической необходимостью «потреблять» другого.
Бела Грюнберже рассматривает истерию через призму своего главного открытия — конфликта между влечениями (сексуальностью) и нарциссизмом.
Для Грюнберже истерик — это человек, который отчаянно пытается сохранить свое нарциссическое бессмертие (состояние чистого, «ангельского» совершенства), но постоянно сталкивается с «грязной» реальностью своих физиологических и сексуальных влечений.
Связь орального конфликта и истерии у Грюнберже выстраивается следующим образом:

1. Регрессия к оральности как бегство от эдипа
Грюнберже считал, что истерия — это не только про эдипов конфликт, но и про мощную регрессию к оральной стадии.
• Истерик боится генитальной сексуальности, потому что она кажется ему грязной, опасной и нарушающей его нарциссическую целостность.
• Чтобы спасти свое «Я», истерик «орализирует» сексуальность. Любовь превращается в потребность быть «накормленным» вниманием, восхищением и заботой, как если бы партнер был кормящей матерью.
2. «Нарциссическая девственность» и тело
Истерия, по Грюнберже, — это попытка сохранить тело в состоянии «пре-сексуального совершенства».
• Оральный конфликт (зависимость от объекта) в истерии проявляется через симптомы в теле (ком в горле, тошнота, нарушения аппетита).
• Тошнота истерика — это отказ «проглатывать» реальность сексуального влечения. Это попытка выбросить из себя «грязный» объект, который угрожает нарциссической чистоте.
3. Оральное соблазнение
Истерическое соблазнение у Грюнберже носит оральный характер. Истерик ищет не генитального контакта, а полного слияния.
• Он хочет быть «всем» для другого, и чтобы другой был «всем» для него (возврат к диаде мать-дитя).
• Конфликт здесь в том, что как только объект приближается, он начинает восприниматься как «пожирающий» или «загрязняющий», что вызывает знаменитое истерическое бегство или холодность.
4. Роль Сверх-Я и нарциссического идеала
Грюнберже подчеркивал, что у истерика очень жесткое «нарциссическое Сверх-Я».
• Оральный конфликт фиксирует истерика на идеале «ребенка-ангела», который не имеет потребностей (или имеет только возвышенные потребности).
• Любое проявление телесности (оральной жадности или сексуального желания) воспринимается как падение с нарциссического Олимпа, что приводит к конверсионному симптому (например, параличу или потере голоса) как способу «наказать» тело и вернуть себе статус невинности.
Итог по Грюнберже:
Истерия — это драма человека, который хочет быть любимым как нарциссический идеал (оральное слияние и восхищение), но панически боится стать сексуальным объектом, так как это разрушает его иллюзию совершенства и автономии.

У Фрейда Истерия — это «театрализованное» вытеснение. Истерик превращает свою психическую драму в физический спектакль, где каждый симптом — это зашифрованное послание о любви, страхе и запрете.

Истерия в ранних работах у Фрейда практически равно Конверсия — превращение в симптом.

Это ключевое понятие Фрейда для описания истерии.
• Механизм: Психическая энергия вытесненного конфликта «конвертируется» (превращается) в телесный симптом.
• Смысл: Если девушка не может выразить свой гнев или запретное желание словами, у нее может отняться рука или пропасть голос. Тело «символизирует» то, о чем молчит сознание. Симптом всегда имеет скрытый смысл.
В случае Доры (Иды Бауэр) симптомы, связанные с приемом пищи и оральной зоной, занимают центральное место. Фрейд интерпретировал их через призму смещения сексуальности и идентификации ( см. сон о лососине у Фрейда).
Связь с РПП в этом случае проявляется через следующие симптомы:

1. Потеря аппетита (Anorexia)
Дора страдала периодами полного отсутствия аппетита и отвращения к еде. Фрейд не называл это «анорексией» в современном клиническом смысле, но описывал это как истерический симптом.
• Интерпретация Фрейда: Отказ от еды был выражением протеста и формой наказания. С одной стороны, она наказывала себя за запретные влечения (к господину К. и, как позже понял Фрейд, к госпоже К.), с другой — наказывала отца, вызывая у него тревогу за её здоровье.

2. Отвращение и тошнота
Дора испытывала сильное чувство тошноты при определенных обстоятельствах.
• Механизм конверсии: Фрейд связал её тошноту с «ощущением давления» (объятия господина К. в 14 лет). Он предположил, что физическое отвращение к еде — это смещенное чувство сексуального возбуждения, которое было вытеснено и превратилось в свою противоположность. Оральная зона (рот) стала местом, где разыгрывался конфликт между желанием и запретом.

3. Триада оральных симптомов
У Доры наблюдалась цепочка: кашель — одышка — потеря аппетита.
• Фрейд интерпретировал её кашель и проблемы с горлом как «оральную соматизацию» её фантазий.
• Он предполагал, что Дора идентифицировалась с отцом (который тоже болел) и подсознательно фантазировала об оральном сексе (фелляции), что в викторианскую эпоху было немыслимым и вызывало немедленное «закрытие» рта и отказ от пищи.

4. Идентификация через симптом
Фрейд заметил, что Дора заимствовала симптомы у тех, кого любила или кому сочувствовала.
• Её отказ от еды и «плохое самочувствие» были способом идентифицироваться с госпожой К. (которая была её соперницей и объектом привязанности одновременно). Если госпожа К. была «больной и хрупкой», то Дора становилась такой же, чтобы разделить с ней судьбу или занять её место в глазах отца.
Почему это важно для понимания РПП?
Случай Доры показал, что рот и пищеварение могут использоваться психикой как символический канал коммуникации.
• Пища в этом случае — не калории, а символ (любви, власти или «грязного» влечения).
• Отказ от еды — это не проблема желудка, а «забастовка» против невыносимой семейной ситуации, где Дору использовали как объект обмена.
Интересно, что современные исследователи часто критикуют Фрейда за то, что он слишком фиксировался на сексе, упуская из виду реальную нарциссическую травму Доры и её борьбу за автономию — темы, которые позже станут центральными в анализе РПП (как мы обсуждали у Грюнберже и Руссильона).

Статья к семинару по теме: Судьба оральных влечений. И стала плоть словом

Жаклин Шаффер проводит четкое различие между анальностью и фекальностью, рассматривая их не как дополняющие друг друга аспекты одного процесса, а как противоположные силы в структуре «Я».
Согласно её концепции, изложенной в работе «Анальное и фекальное: контр-влечение» («Anal» et «fécal»: la contre-pulsion), эти понятия выполняют разные функции:
• Анальность (функция сфинктера):
◦ Представляет собой «переговорный» механизм Я.
◦ Действует как сфинктеризация — способность открываться и закрываться для влечений и объектов.
◦ Анальность является фактором построения Я, отвечая за управление вытеснением и регулирование контакта с внешним миром. В её логике Я может выбирать: открыться ли либидинальному полю или закрыться от него.
• Фекальность (контр-влечение):
◦ Это радикальная сила, которая «любой ценой» отказывается впускать либидо в структуру Я.
◦ Направлена на деструктивность: она стремится либо «заморозить» (ужесточить), либо «разложить» как само влечение, так и объект.
◦ Если анальность — это заслонка, то фекальность — это тотальный отказ, направленный на уничтожение психической жизни в угоду жесткости и статичности.
Итак:
Анальность служит инструментом адаптации и посредничества (связующее звено между Я и миром), в то время как фекальность выступает как «контр-влечение», блокирующее развитие и любые либидинальные связи.
Для Жаклин Шаффер связь между анальностью/фекальностью и «отказом от женского» (le refus du féminin) является фундаментальной. В её теории фекальность выступает главным инструментом этого отказа.
Вот как выстраивается эта логика:
1. Фекальность как броня против «женского»
Для Шаффер «женское» — это не биологический пол, а психическое состояние открытости, восприимчивости и способности к изменениям. Женское начало пугает Я своей «проницаемостью».
• Фекальность используется как защита: она превращает психику в нечто твердое, непроницаемое и инертное (по аналогии с каловым камнем).
• Это позволяет субъекту «замуровать» себя, чтобы избежать пугающего контакта с Другим и не допустить возбуждения, которое ассоциируется с женской пассивностью.

2. Анальность как попытка контроля
В то время как фекальность пытается полностью уничтожить женское начало, анальность пытается его «приручить» через контроль:
• Анальный сфинктер символизирует власть над тем, что входит и выходит.
• Отказ от женского здесь проявляется как стремление заменить живое, спонтанное влечение (которое нельзя контролировать) на жесткую систему правил, удержания и манипуляции объектом.

3. «Контр-влечение» против жизни
Шаффер вводит термин «фекальное контр-влечение». Если либидо (связанное у неё с женским принципом) стремится к связыванию и созиданию, то фекальность стремится к дезагрегации:
• Она «пачкает» и обесценивает женственность, превращая её из источника жизни в нечто грязное или опасное.
• Это радикальная форма защиты от сексуальной разности: субъект отрицает различие полов, сводя всё к «анальной» логике силы и обладания.
Итог: Отказ от женского у Шаффер — это победа фекальности над анальностью. Психика перестает быть гибкой (анальной) и становится ригидной, «фекальной», блокируя любую возможность близости и перемен.

Для Жаклин Шаффер расстройства пищевого поведения (РПП), особенно анорексия, являются классической иллюстрацией того, как фекальность побеждает анальность в попытке полностью уничтожить «женское» внутри себя.
Вот основные точки её анализа:

1. Тело как «фекальный объект»
В логике Шаффер, при анорексии девушка воспринимает своё тело (особенно его женские формы: грудь, бедра) как нечто «грязное», «расплывчатое» и «фекальное». Очищение организма через голод или рвоту — это попытка избавиться от этой «фекальности» материнского тела, чтобы достичь идеальной, чистой и жесткой формы.

2. Замена «проницаемости» на «ригидность»
«Женское» для Шаффер — это способность принимать внутрь (и пищу, и влечение).
• Отказ от еды — это радикальное закрытие «сфинктера» (анальная функция), доведенное до абсолюта.
• Цель — стать «непроницаемой броней». Анорексик пытается превратить себя в сухую, твердую субстанцию, которая ничего не просит и ни в чем не нуждается, тем самым побеждая страх перед поглощающим или возбуждающим «женским» началом.

3. Булимия как триумф фекальности
Если анорексия — это попытка стать «сверх-анальной» (тотальный контроль), то булимический срыв — это прорыв фекального контр-влечения:
• Еда поглощается не ради удовольствия, а чтобы заполнить пустоту массой, которая тут же обесценивается и превращается в «отходы» (рвоту).
• Этот цикл лишает акт питания всякого либидинального смысла. Пища превращается из источника жизни в «фекальный ком», который нужно немедленно извергнуть, чтобы восстановить контроль.

4. Отрицание материнского
РПП здесь рассматривается как борьба с «внутренней матерью». Поскольку мать — это первый объект, который кормит и который «входит» в ребенка, отказ от пищи — это способ сказать «нет» любой зависимости от другого. Это попытка самодостаточности, где субъект хочет быть «самим собой произведенным» твердым объектом, лишенным мягкости и женственности.

РПП для Шаффер — это способ психики использовать «фекальную» логику (отторжение, обесценивание, жесткость), чтобы убить в себе «женскую» восприимчивость и нужду в Другом.

Это анализируется в переносе на сессиях фиксируется в контр-переносе аналитиком.

Хотя обе исследовательницы принадлежат к французской психоаналитической школе и занимались темой «женского», их позиции принципиально различаются в акцентах: Жанин Шассге-Смиржель фокусируется на архаическом страхе перед поглощающей матерью, а Жаклин Шаффер — на психическом отказе от самой способности к возбуждению и восприимчивости.
Вот основные отличия:

1. Источник страха
• Шассге-Смиржель: Главная угроза — это архаическая «всемогущая мать». Женское начало здесь пугает своей грандиозностью и способностью поглотить Я. Фаллос для женщины (и мужчины) становится «спасательным кругом», позволяющим отделиться от материнской бездны.
• Шаффер: Главная угроза — это собственное возбуждение. Женское пугает не как внешняя мать, а как внутренняя «проницаемость» и «пассивность». Субъект боится потерять границы Я в акте удовольствия, поэтому защищается не от матери, а от либидинальной открытости.

2. Отношение к анальности
• Шассге-Смиржель: Рассматривает анальный эротизм как способ создания «нового мира», где нет различия полов. Это «анальная вселенная», где фекалии приравниваются к золоту или детям, чтобы отрицать реальность родительской пары.
• Шаффер: Как мы обсуждали, разделяет анальность и фекальность. Для неё фекальность — это не просто фантазия о равенстве, а «контр-влечение», направленное на тотальное уничтожение (замораживание) женского начала в психике ради безопасности.

3. Смысл «Отказа от женского»
• Шассге-Смиржель: Это прежде всего борьба за автономию. Отказ от женского (материнского) необходим, чтобы не быть «размытым» в первичной связи.
• Шаффер: Это борьба против инаковости. Отказ от женского — это отказ признать, что Другой может на нас повлиять или доставить нам удовольствие. Это стремление к «психическому бесплодию», чтобы сохранить иллюзию полного контроля над собой.

4. Роль Фаллоса
• Шассге-Смиржель: Фаллос — это инструмент освобождения от матери. Она много пишет о «зависти к пенису» как о желании иметь личный инструмент защиты от поглощения.
• Шаффер: Считает, что за фиксацией на фаллосе скрывается страх перед «женской вагинальностью» (которая символизирует пустоту и принятие одновременно). Для неё фаллическая позиция — это часто лишь «кокон», скрывающий фекальную ригидность.

Если для Шассге-Смиржель проблема женщины в том, как не быть съеденной Матерью, то для Шаффер — в том, как разрешить себе быть Женщиной (открытой и чувствующей), не воспринимая это как катастрофу для своего «Я».

Другие авторы, которые описали прегенитальные объектные отношения во французском психоанализе: Бела Грюнберже, Бернар Брюссе.

Для Жанин Шассге-Смиржель расстройства пищевого поведения (особенно анорексия) тесно связаны с концепцией «анальной вселенной», которая служит защитой от пугающей архаической матери.
В отличие от Шаффер, которая делает упор на отказе от возбуждения, Шассге-Смиржель видит в анальности способ перестроить реальность. Вот ключевые аспекты её позиции:

1. Создание «собственной» материи
В анальной фазе ребенок обнаруживает, что может производить что-то сам (фекалии). Шассге-Смиржель считает, что при РПП происходит регрессия к этой логике:
• Анорексик пытается отрицать, что он был создан родителями в результате их сексуального акта.
• Отказываясь от еды (внешнего объекта), девушка пытается доказать, что она самодостаточна и может строить свое тело исключительно из своих «внутренних ресурсов», подобно тому как ребенок в анальной фазе гордится своим «продуктом».

2. Подмена «генитального» «анальным»
Главная идея Шассге-Смиржель — анальное эротическое замещение.
• Генитальность (взрослая женственность) предполагает различие полов и поколений, что признает превосходство матери.
• Анальность же уравнивает всё: в «анальной вселенной» нет разницы между полами, всё превращается в однородную массу (фекалии).
• При анорексии тело лишается признаков пола (пропадают менструации, грудь). Это триумф анальной логики: «Я не женщина, я — бесполое, самосозданное существо».

3. Защита от «всемогущей матери»
Для Шассге-Смиржель еда символизирует архаическую мать, которая может либо отравить, либо полностью поглотить Я ребенка.
• Анальный контроль (удержание/выталкивание) становится моделью поведения с едой.
• Анорексия — это способ «запереть» сфинктеры, чтобы не впустить опасную мать внутрь.
• Булимия — это попытка магически «уничтожить» захваченную мать, превратив её в анальный продукт и выбросив наружу (через рвоту), тем самым обесценив её значимость.

4. Псевдо-идеал
Шассге-Смиржель подчеркивает, что анорексик создает «ложное Идеал-Я». Вместо того чтобы идентифицироваться с реальной матерью, девушка идентифицируется с «анальным идеалом» — чем-то совершенно гладким, чистым и не нуждающимся в объектах. Это попытка достичь совершенства через отрицание биологических нужд.
Итог: Если у Шаффер РПП — это «замораживание» женственности фекальностью, то у Шассге-Смиржель — это анальная попытка отменить различие полов и спастись от всемогущества матери через самосозидание.

Статья к семинару по теме: Анальная фаза и превратности питания

Концепция образа тела Пауля Шильдера (введенная в 1935 г.) определяет его как трехмерное ментальное представление о собственном теле, формируемое в сознании на основе ощущений, эмоций и социального взаимодействия. Образ тела — это субъективное переживание, объединяющее физиологическую «схему тела» (ощущение положения в пространстве) с личностными оценками, социальными отношениями и бессознательными желаниями.

Основные положения концепции Пауля Шильдера:
• Определение: Образ тела — это «изображение нашего собственного тела, которое мы создаем в нашем уме».
• Комплексность: Это не просто физическая карта тела (схема), а структурное единство, включающее физиологические данные, либидозные (эмоциональные) вложения и социальные взаимодействия.
• Динамичность: Образ тела постоянно меняется и развивается, формируясь через впечатления, телесные ощущения и внешние стимулы.
• Социальный аспект: Наш образ тела формируется в общении с окружающими; мы воспринимаем свое тело через призму взаимодействия с телами других людей.
• Психоаналитический подход: Шильдер связывал образ тела с психологией Я, показывая, как бессознательное влияет на восприятие собственной внешности.
• Границы и целостность: Образ тела позволяет нам чувствовать целостность своего тела, его границы и возможности в пространстве.
Шильдер разграничивал жесткую физиологическую «схему тела» (уровень неврологии) и более пластичный, социально-психологический «образ тела» (уровень психики).

Интересно, что Франсуаза Дольто ни разу не сослалась на Пауля Шильдера, назвав свой основополагающий труд практически так же. Практически остается не понятным, знала ли она о книге Пауля Шильдера.

Если Пауль Шильдер заложил фундамент, рассматривая образ тела как динамическую структуру, то французский психоаналитик Франсуаза Дольто пошла дальше, разделив физиологическую «схему» и психический «образ».
Ее ключевая работа — «Бессознательный образ тела» (1984).

Вот основные идеи: 
1. Разграничение схемы и образа:
◦ Схема тела — это биологический чертеж, универсальный для всех (скелет, органы, рефлексы). Она осознаваема и одинакова у людей одного возраста.
◦ Бессознательный образ тела — абсолютно уникален. Это «живой архив» истории отношений ребенка со значимыми взрослыми. Он формируется через слова, прикосновения и эмоциональный опыт.
2. Тело как средство коммуникации:
Для Дольто образ тела — это не картинка в зеркале, а структура желания. Он строится на языке: то, как мать называла части тела ребенка и как она реагировала на его потребности, определяет то, как ребенок будет чувствовать себя «в своей тарелке».
3. Стадиальность и «кастрации»:
Дольто ввела понятие символических кастраций (пуповинная, оральная, анальная и др.). Это не травмы, а необходимые этапы взросления. Проходя через них (например, отлучение от груди), ребенок осознает границы своего тела и учится использовать язык вместо прямого физического контакта.
4. Связь с речью:
Если схема тела может быть повреждена физически, то образ тела страдает от «недостатка слова». Психосоматика, по Дольто, часто является результатом того, что какой-то опыт ребенка не был проговорен или был понят ложно.
Главное отличие: если у Шильдера акцент на восприятии и социуме, то у Дольто — на глубинном бессознательном символизме и роли языка в становлении человеческого «Я».

Концепция «Образа тела» Пауля Шильдера стала фундаментальной для французского психоанализа, послужив мостиком между неврологией и теорией субъективности. К ней и не к ней прямо или косвенно обращались ключевые фигуры французской школы:

 Жак Лакан
Лакан был одним из первых, кто интегрировал идеи Шильдера в психоанализ. В своей работе о «стадии зеркала» (1936/1949) он опирался на представления Шильдера о том, что образ тела не является врожденным, а активно конструируется.

Лакан использовал шильдеровскую идею о «либидинальной структуре» образа, чтобы объяснить, как ребенок через визуальную идентификацию с собственным отражением переходит от ощущения «раздробленного тела» к восприятию себя как целостного субъекта.
Идея Шильдера о либидинальной структуре заключается в том, что наше восприятие тела — это не просто «картинка» в мозгу, а результат распределения психической энергии (либидо) по его поверхности и внутренним органам.

Вот основные тезисы этой идеи:
Тело создается желанием: Образ тела не пассивен. Части тела, которые в данный момент получают эмоциональный заряд (через прикосновения, удовольствие или боль), становятся в нашем сознании «ярче», больше и значимее. Те зоны, которые лишены внимания или «вытеснены», могут психологически выпадать из образа тела.
Эрогенные зоны как центры притяжения: Шильдер развил идеи Фрейда, утверждая, что либидо «цементирует» образ тела. Эрогенные зоны (рот, анус, гениталии) являются энергетическими узлами, вокруг которых выстраивается вся ментальная структура нашего физического «Я».
Либидинальное единство: Благодаря либидо тело воспринимается как целое, а не как набор разрозненных органов. Именно психическая энергия связывает физиологические ощущения в единый образ. Если это распределение энергии нарушается, человек может чувствовать деперсонализацию или отчуждение частей тела.
Проекция на окружающий мир: Либидинальная структура тела не заканчивается кожей. Согласно Шильдеру, мы «инвестируем» либидо в объекты, которыми пользуемся (одежда, инструменты, трость). В этот момент они психологически становятся частью нашего либидинального образа тела.
Социальный обмен либидо: Мы формируем свой либидинальный образ, взаимодействуя с телами других. Когда нас касаются или на нас смотрят, либидинальный заряд наших зон меняется. Таким образом, структура тела — это результат постоянного «энергообмена» с окружающими.

Без либидо тело было бы для нас лишь анатомическим объектом; либидинальная структура делает его живым, своим и субъективно ощущаемым.

Дольто наиболее глубоко переработала наследие Шильдера, создав свою теорию «бессознательного образа тела» (1984).

Она радикально разделила понятия: если для Шильдера «схема тела» и «образ» часто пересекались, то Дольто жестко закрепила за схемой физиологию, а за образом — уникальную историю субъекта и его отношений со значимыми взрослыми.

Дидье Анзье
В своей знаменитой работе «Я-кожа» (1985) Анзье напрямую ссылается на Шильдера при описании того, как психика нуждается в «оболочке».
Он развивает идею Шильдера о границах тела, утверждая, что кожа служит не только физическим барьером, но и психическим интерфейсом, который содержит в себе мысли и защищает внутренний мир человека.

Хотя он был прежде всего неврологом, его книга «Образ нашего тела» (1939) тесно переплеталась с психоаналитическими дискуссиями того времени. Он систематизировал взгляды Шильдера и Генри Хэда, оказав влияние на последующее поколение французских аналитиков, работавших с психосоматикой.

Идеи Пауля Шильдера о либидинальной структуре и единстве образа тела стали фундаментом для Парижской Психосоматической Школы, основанной Пьером Марти. Хотя Марти разработал собственные уникальные концепции, влияние Шильдера прослеживается в самом подходе к телу как к «психическому объекту».

Тело как репрезентация
Шильдер первым показал, что тело в психике представлено не как анатомический объект, а как динамический образ, заряженный эмоциями. Пьер Марти развил это, введя понятие ментализации — способности психики преобразовывать физическое возбуждение в ментальные образы и символы.

Если у Шильдера образ тела может быть «недостаточно инвестирован» либидо, то у Марти это проявляется как недостаточная ментализация: когда психика не может «обработать» телесное состояние, возбуждение уходит напрямую в органы, вызывая болезнь.

Шильдер описывал состояния, при которых части тела могут ощущаться отчужденными или лишенными жизни из-за дефицита либидинального заряда.

Пьер Марти описал оператуарное мышление — состояние «сверхнормальности», при котором пациент мыслит только фактами и действиями, а его фантазийная жизнь и связь с образом тела крайне бедны. Это можно рассматривать как крайнюю форму дефицита «живого» образа тела, о котором писал Шильдер.

Экономический подход
Шильдер ввел «экономику» образа тела (распределение энергии по зонам). Марти сделал экономический критерий центральным в своей школе:
Он оценивал не только симптомы, но и общую «стоимость» поддержания здоровья для психики.
Психосоматическое заболевание по Марти — это результат «неправильного распределения» ресурсов и неспособности психического аппарата связать репрезентации, что созвучно идее Шильдера о необходимости интеграции всех ощущений в единый образ.

Влияние на последователей Марти

Дидье Анзье, тесно связанный с французской психосоматикой, в своей концепции «Я-кожа» прямо опирался на Шильдера, утверждая, что кожа является «экраном» для либидинальных проекций, защищающим психику от дезорганизации.

Шильдер дал французским аналитикам инструментарий для понимания того, как тело становится частью ума. Пьер Марти применил это к клинике тяжелых соматических больных, показав, что болезнь начинается там, где этот «психический образ тела» разрушается или перестает функционировать как посредник между умом и плотью.

Французский психоаналитик Пьера Оланье (ученица Лакана) рассматривает создание телесной оболочки через процесс первичной идентификации, где ключевую роль играет не просто биология, а встреча психики ребенка с психикой матери.
В ее главной работе «Насилие интерпретации» (1975) концепция телесной оболочки строится вокруг нескольких ключевых идей:
Тело как результат «встречи»
Для Оланье тело не дано ребенку изначально как нечто целостное. Оно создается в процессе взаимодействия двух психик.
Материнский дискурс: Мать своим взглядом, прикосновениями и словами «окутывает» тело ребенка. Она придает смысл его ощущениям (например, называя его крик «голодом» или «холодом»).
Пиктограмма: Оланье вводит понятие «пиктограммы» — это самая ранняя форма психической жизни, где нет разделения между «я» и «не-я». Телесная оболочка здесь рождается из опыта удовольствия или страдания от контакта с внешним миром (грудью, руками матери).
Процесс «вписывания» в тело. Создание оболочки — это процесс, при котором биологические функции (дыхание, питание, выделение) должны быть «психически присвоены».Чтобы у ребенка появилось ощущение границ, его тело должно стать «местом», которое мать признает ценным и желанным. Если мать воспринимает тело ребенка как простой биологический объект (функцию), телесная оболочка остается хрупкой, что в будущем может привести к психозу или глубокому отчуждению от своего «Я».
 Насилие интерпретации
Оланье ввела знаменитый термин «первичное насилие». Это необходимое насилие со стороны матери, которая «навязывает» ребенку свои смыслы и названия для его телесных зон.
Именно это насилие «сшивает» разрозненные ощущения ребенка в единую оболочку. Без этого внешнего структурирования тело остается набором «органов без субъекта».

Зональный смысл
Как и Шильдер, Оланье считает, что оболочка не однородна. Она создается через сенсорные контакты (рот-сосок, кожа-руки). Каждый такой контакт оставляет след, который формирует границы «Я». Для Оланье важно, чтобы эти зоны были «заселены» желанием матери: когда мать целует или моет ребенка, она «инвестирует» его кожу жизнью.
У Пьеры Оланье телесная оболочка — это психосоматический контур, который строится на основе материнских слов и желаний. Ребенок «одевается» в те значения, которые дает его телу мать, и только так обретает собственное «Я».

Кристоф Дежур (Christophe Dejours), видный французский психоаналитик и основатель психодинамики труда, описывает «рождение тела» не как биологический факт, а как второе рождение — переход от анатомического тела (организма) к телу живому (чувствующему). Его концепция, изложенная в работах «Тело между биологией и психоанализом» и «Живое тело», базируется на следующих идеях:

Тело как «психическое завоевание»
Для Дежура тело не дано нам изначально. Ребенок рождается с анатомическим набором органов, но это еще не «его» тело. Тело «рождается» через процесс субъективации. Это результат колонизации биологии психикой под влиянием эрогенного воздействия со стороны взрослого (уход, ласки).

Различие между «Организмом» и «Телом». Дежур проводит четкую границу:
Организм: это объект биологии и медицины, совокупность клеток и функций. Он функционирует по законам физиологии. Живое тело: это то, что мы чувствуем изнутри. Оно создается из «обитаемых» зон удовольствия и боли.

Роль труда и действия в «рождении» тела. Это уникальный вклад Дежура. Он утверждает, что тело продолжает «рождаться» и развиваться на протяжении всей жизни через деятельность: Когда мы осваиваем новый навык (например, игру на инструменте или сложное рабочее движение), мы не просто тренируем мышцы. Мы «психизируем» новые участки организма. Труд — это способ превратить «чужое» анатомическое тело в «свое» живое тело. Если работа лишена творчества и смысла, происходит десоматизация, и человек снова начинает ощущать себя лишь «биологическим механизмом».

Сублимация и эрогенность
Дежур связывает рождение тела с сублимацией. Психическая энергия (либидо) должна быть направлена на мир и деятельность. В этом процессе анатомические органы наделяются чувствительностью. Рождение тела — это процесс превращения биологической потребности в человеческое желание.

Страдание как катализатор. Для Дежура ощущение собственного тела часто обостряется через столкновение с препятствием или страданием. Когда что-то «не получается», мы начинаем «чувствовать» свое тело. Это столкновение заставляет психику осваивать новые телесные границы.

У Дежура тело — это динамический процесс, который никогда не завершен. Оно рождается в детстве через ласку матери, но продолжает «достраиваться» через наше взаимодействие с миром, наше творчество и наш труд.

Субъективация в контексте концепции образа тела — это процесс превращения биологического организма в «своё» живое тело, которое наделено смыслом, чувственностью и осознается как часть «Я».
Если образ тела — это «карта» или «представление», то субъективация — это сам процесс «заселения» этой карты психическим содержанием.

От «Оно» к «Я есть» (Присвоение). Субъективация — это акт присвоения физиологических ощущений. Ребенок не рождается с пониманием «это моя рука». Через процесс субъективации хаотичные сигналы от органов (голод, холод, прикосновение) превращаются в личный опыт. Как говорил Шильдер, мы должны «инвестировать» либидо в части тела, чтобы они стали субъективно «нашими».

Признание Другим (Зеркало). С точки зрения французской школы (Лакан, Дольто), субъективация невозможна в одиночку. Чтобы я почувствовал свое тело как субъект, я должен увидеть его «со стороны» (в зеркале или через взгляд матери). Субъективация происходит, когда Другой (мать) говорит ребенку: «Это твои глазки, ты ими смотришь». В этот момент биологическая функция становится частью психического субъекта.

Эротизация как двигатель. Согласно Крису де Жюру, субъективация — это «второе рождение» тела. Она происходит через удовольствие. Если какая-то зона тела не получила ласки или внимания (не была эротизирована), она остается «мертвой» или чисто функциональной, то есть не проходит стадию субъективации. Субъективированное тело — это тело, которое умеет чувствовать наслаждение.

Границы и целостность. Процесс субъективации создает границу между внутренним и внешним миром. Пока тело не субъективировано, человек может чувствовать себя «разлитым» в пространстве или воспринимать свои органы как чужеродные объекты (что часто наблюдается при психозах). Субъективация «сшивает» образ тела в единое целое, позволяя человеку сказать: «Я — это мое тело».

Действие и Труд; Для современных авторов (того же Кристоф Дежур) субъективация продолжается всю жизнь. Когда мы учимся владеть своим телом в танце, спорте или труде, мы субъективируем его на новом уровне — превращаем физическую массу в послушный инструмент нашей воли.
Субъективация — это переход от вопроса «что это за тело?» к утверждению «это тело — Я». Это психологическая «одухотворенность» плоти.

Для французских психоаналитиков (Лакан, Дольто, Анзье, Кристоф Дежур) нарушение субъективации тела — это всегда разрыв между биологической реальностью и психическим представлением. Тело перестает быть «домом» и превращается в чужеродный, преследующий объект.

Вот как они описывают эти механизмы при конкретных патологиях:
Анорексия: Тело как «захватчик»
В французской школе анорексия часто трактуется как попытка субъекта вернуть себе власть над телом, которое он ощущает как «оккупированное» матерью.
Отказ от образа: По Франсуазе Дольто, анорексик пытается уничтожить те зоны тела, которые связаны с сексуальностью и материнским влиянием. Отказ от еды — это попытка «стереть» плоть, чтобы осталось только чистое «Я».
Нарушение «Я-кожи»: Дидье Анзье видел в этом дефект психической оболочки. Пациент чувствует, что его границы дырявы, и единственный способ ощутить свою целостность — это довести тело до костей, создав «жесткий каркас» вместо мягкой живой ткани.
Спор с желанием Другого: Лакан подчеркивал, что анорексик «ест ничто». Это способ субъективироваться через «Нет», отделяя свое желание от желаний родителей.

Дисморфофобия: «Дыра» в образе тела
При дисморфофобии субъект фиксируется на мнимом дефекте (носе, коже, весе), который становится центром его мира.
Локальный психоз образа: Французские аналитики описывают это как «галлюцинацию негатива». В либидинальной структуре (по Шильдеру) происходит сбой: вся психическая энергия стягивается в одну точку («дефект»), в то время как остальное тело становится «пустым» и нечувствительным.
Проблема зеркала: Согласно Лакану, здесь нарушена стадия зеркала. Человек видит в отражении не себя, а «нечто ужасающее» (объект а). Он не может идентифицироваться с собственным образом, воспринимая его как фрагментированный и уродливый.

Общие механизмы нарушения субъективации
Десоматизация (Пьер Марти): Если процесс «наделения смыслом» (ментализации) сорван, тело начинает жить своей жизнью. При психосоматике или анорексии тело «говорит» вместо психики, потому что слова не были найдены. Оно становится биологическим механизмом (организмом), лишенным человеческого либидо.

Тело как «Чужой»: Крис де Жур описывает это как возврат к «анатомическому организму». Субъект теряет ощущение «живого тела». Тело воспринимается как инструмент, который сломался или подвел, а не как часть «Я».

Дефицит первичного символического нанизывания: По Пьере Оланье, если в детстве прикосновения и слова матери не «сшили» ощущения в единую оболочку, субъект чувствует «разлив» или хрупкость границ. Любое изменение тела (например, пубертат) воспринимается как катастрофа, потому что психика не может «вместить» новое тело.

Нарушение субъективации превращает тело из источника удовольствия в источник тревоги. Терапия в французской традиции направлена на то, чтобы помочь пациенту «заселить» свое тело заново, превращая «биологическую массу» обратно в «одушевленный образ» через слово и осознание желания.

Термин «субъективация» не имеет одного-единственного автора, закрепившего его за собой как патент, но его внедрение и популяризация во французском психоанализе связаны с именами Жака Лакана и — в еще большей степени — Мишеля Фуко, чьи идеи глубоко проникли в психоаналитический дискурс.
Хотя Лакан чаще использовал термин «становление субъектом» (l'avènement du sujet), именно в его школе (в 1950–60-х годах) термин «субъективация» начал использоваться для описания того, как человеческое существо присваивает свою историю и желания.
Лакан связывал это с речью: субъект «субъективируется», когда говорит «Я» и встраивает свой опыт в символический порядок.
Его ученики (такие как Пьера Оланье и Ги Розолато) уже активно использовали этот термин для описания процесса формирования психики.
Огромный вклад в популяризацию термина внес философ Мишель Фуко (особенно в 1970–80-х годах). Он рассматривал субъективацию как процесс, с помощью которого человек превращает себя в субъекта под воздействием культурных и властных практик («практики себя»). Французские психоаналитики заимствовали этот философский акцент, перенеся его на процесс формирования «Я» внутри психоаналитического лечения.
В современном французском психоанализе термин стал центральным благодаря таким авторам, как Рене Руссийон и Кристоф Дежур.
Для них субъективация — это именно тот процесс, о котором мы говорили ранее: превращение сырого опыта (биологических импульсов) в личный, психический опыт.
Корни термина уходят к Гегелю (в переводе Жана Ипполита, который учил Лакана) и его диалектике раба и господина, где сознание проходит путь становления субъектом.

Термин вошел в обиход через школу Жака Лакана, но стал фундаментальным клиническим понятием благодаря синтезу лакановских идей с идеями Мишеля Фуко, а позже — через работы теоретиков психосоматики и нарциссизма (Оланье, Руссийон).

Женевьева Хааг — выдающийся французский психоаналитик, член Парижского Психоаналитического Общества (SPP), чья роль в развитии концепции образа тела является ключевой для понимания психозов и аутизма.
Если Пауль Шильдер и Франсуаза Дольто заложили основы, то Хааг внесла в эту теорию тончайшую клиническую детализацию, описывая, как именно собирается «психическое тело» из разрозненных ощущений.

Концепция «телесного Я» и его сборки
Хааг детально описала процесс перехода от «аутистического» состояния (где тела как целостности не существует) к состоянию, когда ребенок начинает чувствовать свои границы. Она ввела понятие «процесса идентификации через прикосновение и зрение», объясняя, как младенец буквально «сшивает» образ своего тела.
Символика «средней линии» тела
Один из ее самых известных вкладов — теория вертикальной оси или «средней линии». Хааг заметила, что при восстановлении психики аутичные дети начинают осознавать симметрию своего тела (лево-право).
Сборка образа тела начинается с осознания центральной оси, которая позволяет удерживать две половины тела вместе. До этого момента ребенок может ощущать себя «расколотым» или состоящим из отдельных фрагментов.
«Телесная петля»
Хааг описала феномен «петли», где движение руки или взгляд ребенка, возвращающийся к нему самому, создают первое ощущение замкнутого пространства. Это физическое движение является прототипом психической оболочки. Если эта «петля» не замыкается, ребенок не может сформировать внутреннее пространство для мыслей.
Роль ритма и «кожного дыхания»
Она углубила идеи Дидье Анзье о «Я-коже», добавив в них ритмическую составляющую. Для Хааг образ тела — это не статичная картинка, а пульсирующая структура. Ритм дыхания, сердцебиения и регулярность ухода создают основу, на которой «рисуется» образ тела.
Психоаналитическое рисование и лепка
Хааг разработала методы анализа детских рисунков и поделок как индикаторов состояния образа тела. По тому, как ребенок рисует человечка (есть ли у него шея, соединены ли руки с туловищем, соблюдена ли симметрия), она научилась диагностировать глубокие нарушения субъективации.

Роль в контексте французской школы:
Женевьева Хааг стала мостом между теорией объектных отношений (Мелани Кляйн, Дональд Винникотт) и французским структурализмом. Она перевела абстрактные понятия о «раздробленном теле» Лакана на язык конкретных клинических наблюдений за движениями, позами и телесными проявлениями детей.
Ее роль заключается в создании «микроневрологии психики». Она показала, что образ тела — это результат сложнейшей «монтажной работы», которая может сорваться на любом этапе, и предложила способы, как помочь ребенку «собраться» в единое целое.

Дидье Анзье внес фундаментальный вклад во французский психоанализ, предложив концепцию «Я-кожи» (1985). Для него образ тела — это не просто картинка в сознании, а психическая оболочка, которая выполняет функции реальной кожи.
Если Шильдер говорил о «либидинальной структуре», то Анзье конкретизировал: эта структура должна иметь границу.

Тело как контейнер (Функция мешка)
Анзье утверждал, что прежде чем человек сможет мыслить, его психика должна сформировать «оболочку», которая будет удерживать в себе психическое содержание (чувства, мысли, импульсы). Образ тела — это «мешок», который не дает психике «вытечь» или «разлететься».

Кожа как первая поверхность общения
Образ тела по Анзье рождается из тактильных контактов младенца и матери
«Общая кожа»: В начале жизни существует фантазматическая общая кожа матери и ребенка. Субъективация (становление «Я») начинается в тот момент, когда эта общая кожа «разрывается», и ребенок начинает чувствовать свою собственную границу.
Функции «Я-кожи» (через которые мы воспринимаем тело):
• Опорная: чувство скелета и плотности тела.
• Защитная: кожа как экран, оберегающий от слишком сильных раздражителей извне.
• Связующая: способность связывать разные ощущения (зрительные, слуховые, тактильные) в единый образ «Я».
• Индивидуализирующая: ощущение своей уникальности и отделенности от других.
Патологии образа тела (дефекты оболочки)
Анзье описывал, что происходит, когда эта психическая оболочка повреждена:
• «Дырявое Я»: человек чувствует, что окружающие могут читать его мысли или «вторгаться» в него.
• «Сетчатое Я»: образ тела кажется фрагментарным, неспособным удержать энергию.
• «Бронированное Я»: чрезмерно жесткая оболочка (психический панцирь), которая защищает от мира, но делает человека эмоционально мертвым (созвучно оператуарному мышлению Пьера Марти).
Одежда и протезы
Развивая идеи Шильдера, Анзье подчеркивал, что одежда, украшения и даже татуировки являются способами укрепления хрупкого образа тела. Они создают «вторую кожу», когда первая (психическая) недостаточно прочна.
Для Анзье образ тела — это прежде всего граница. Если Шильдер фокусировался на том, как тело «заряжается» энергией изнутри, то Анзье — на том, как эта энергия удерживается кожей-психикой, создавая безопасное пространство для жизни нашего «Я».

В труде «Я-Кожа» Дидье Анзье описывает случай Родольфо как классический пример «дырявой» или «негерметичной» психической оболочки, где рвота выступает физическим проявлением неспособности психики удерживать содержимое.
Родольфо страдал от приступов рвоты, которые возникали в ситуациях эмоционального напряжения. Анзье интерпретирует это как дефект первой функции «Я-кожи» — функции контейнирования (содержания). Если «Я-кожа» пациента не способна служить надежным «мешком» для мыслей и чувств, любое сильное возбуждение (внешнее или внутреннее) не может быть психически переработано и «выливается» наружу через тело.

Парадоксальное использование горького. В этом случае Анзье как раз упоминает оральные пристрастия. Родольфо пытался «заткнуть» или укрепить свою идентичность с помощью сильных, резких раздражителей (включая горькие вкусы и курение), чтобы почувствовать хоть какую-то плотность своего «Я». Однако это лишь усиливало внутреннее раздражение, которое в итоге приводило к извержению — рвоте.
Анзье связывает рвоту Родольфо с его ранними отношениями с матерью
Он описывает мать пациента как чрезмерно вторгающуюся, чьи слова и желания буквально «насильно впихивались» в ребенка.
Рвота в данном контексте — это радикальный способ очистить свое пространство, выбросить то «чужое», что было навязано извне. Тело пытается выбросить «токсичные» смыслы, которые психика не смогла символизировать.
Незащищенность границ. Родольфо чувствовал себя крайне уязвимым для чужих взглядов и слов. Анзье отмечает, что у него отсутствовала «защитная оболочка» (экран от раздражителей). Из-за этого любой социальный контакт воспринимался как вторжение под кожу. Рвота становилась телесной границей: она создавала дистанцию между ним и миром, когда психическая граница («Я-кожа») пасовала. Через анализ Анзье помогает Родольфо понять, что его рвота — это не просто болезнь желудка, а попытка его «Я» защититься от исчезновения. Рвота была криком тела о том, что психическая оболочка «прорвана». В процессе терапии акцент делался на «ремонте» этой оболочки — на том, чтобы научить пациента удерживать свои чувства внутри, не превращая их в физический выброс.

В традиции французского психоанализа истерическая рвота рассматривается не просто как симптом нарушения пищеварения, а как телесное высказывание (конверсия), замещающее невыносимую психическую репрезентацию.
Французские авторы (от Лакана до современных теоретиков психосоматики) выделяют несколько уровней понимания этого случая:

Жак Лакан: Рвота как отказ от желания Другого. Лакан связывает оральные симптомы с диалектикой потребности и желания.
Отказ от дара: Если мать дает ребенку пищу как знак своей власти, а не любви, ребенок может начать рвать. Это способ сказать «нет» всепоглощающему Другому.
«Поедание ничто»: В случае истерии рвота — это способ сохранить свое желание живым, освободив место от того, чем Другой пытается «заткнуть» субъект. Это попытка субъективации через символическое освобождение пространства.

Франсуаза Дольто: Неспособность «переварить» слово
Для Дольто рвота часто связана с «недостатком слова». Если ребенок (или взрослый истерик) сталкивается с ситуацией, которую он не может выразить словами (например, свидетельство сексуальной сцены или семейная тайна), тело берет на себя роль метафоры. Рвота здесь — это «выбрасывание» непереваренной, травматичной информации, которую психика не смогла перевести в язык (символизировать).

Пьер Марти: Механическая рвота
В отличие от классической истерии, французская психосоматическая школа описывает случаи, когда рвота теряет свой «символический блеск» и становится оператуарной. Если у пациента низкий уровень ментализации, рвота становится просто коротким замыканием: возбуждение не превращается в фантазию, а сразу уходит в соматическую разрядку. Это уже не «истерический театр», а экономический сброс напряжения.

Клинический смысл (обобщенный французский подход):

Французские аналитики часто рассматривают случай истерической рвоты через призму вытесненной сексуальности: Смещение снизу вверх: В классическом фрейдовском ключе, который развивали французы, рвота часто является смещенным представлением о генитальном акте или беременности.
Оральное отвращение: Истерик «извергает» из себя то, что бессознательно воспринимает как нечистое или греховное.
Для французского аналитика случай истерической рвоты — это всегда поиск ответа на вопрос: «Что именно субъект не может в себе удержать и почему его "Я-Кожа" или "Символическое" не справляются с контейнированием этой идеи?»

В французской психоаналитической традиции различие между истерической рвотой и рвотой при РПП (прежде всего при булимии) проводится по линии символического значения и отношения к объекту.
Вот основные отличия по нескольким критериям:
Символическая нагрузка (Метафора / Механика). Истерическая рвота — это театральный жест бессознательного. Это «телесное слово», метафора. Она всегда что-то «означает» (например, отвращение к сексуальной мысли, протест против матери или символическую беременность). Симптом «загадочен» и адресован Другому.
Рвота при РПП — это чаще функциональный акт. В ней меньше «загадки» и больше «экономики». Она служит для регуляции веса или сброса невыносимого внутреннего напряжения. Это не столько метафора, сколько «очистительный ритуал», попытка управлять биологией.

Отношение к удовольствию и вине. Истерик часто «наслаждается» своим симптомом бессознательно, при этом на сознательном уровне он может демонстрировать «прекрасное равнодушие». Рвота случается с ним «сама», как приступ.
Пациент с РПП (булимией) часто вызывает рвоту активно и преднамеренно. Здесь доминирует цикл «напряжение — срыв (переедание) — очищение». Удовольствие здесь связано с чувством облегчения и контроля над телом, а не с реализацией скрытой фантазии.

Субъективация и Образ тела. При истерии образ тела в целом сохранен, но одна его часть «захвачена» симптомом. Истерик страдает от избытка смысла, вложенного в тело.
При РПП (особенно по Дидье Анзье или Пьере Оланье) нарушена сама «Я-кожа». Рвота — это способ «заткнуть дыру» в идентичности или, наоборот, очистить тело от «вторгающегося объекта» (еды, которая воспринимается как злой Другой). Здесь тело воспринимается не как эрогенная зона, а как объект, который нужно дрессировать.
Адресат симптома. Истерическая рвота — это сообщение, направленное значимому человеку (отцу, матери, врачу). Она требует расшифровки.
Рвота при РПП часто глубоко скрывается, она одиночна. Это «тайный маневр» субъекта по сохранению собственной целостности. Пациент не хочет, чтобы симптом «расшифровали», он хочет, чтобы ему позволили продолжать контроль.

Точка зрения Пьера Марти (Психосоматический аспект). Истерическая рвота — это результат высокой ментализации (конверсия). Конфликт превратился в сложный симптом.
Рвота при РПП часто ближе к оператуарному состоянию или пограничной организации. Это механическая разрядка возбуждения, которое психика не смогла переработать в мысль.

Статья к семинару по теме: Рождение тела и телесные оболочки

Бела Грюнберже объясняет недовольство девочки первым объектом (матерью) через специфический конфликт между нарциссическим всемогуществом и реальностью. Причины этого разочарования и враждебности кроются в следующем:
1. Разочарование в материнском «всемогуществе»: мать не дала ни любви ни пениса. Изначально девочка находится в состоянии симбиотического единства с матерью, воспринимая её как продолжение себя. Когда она осознает, что мать — это отдельное, ограниченное существо, которое не может мгновенно удовлетворять все желания, это воспринимается как нарциссическая травма. Мать «виновата» в том, что райское состояние всемогущества разрушено. Но у девочки не находится нарциссического органа, которым бы она могла похвалиться перед матерью, другими словами, тело девочки идентично материнскому, просто меньше.
2. Проекция собственной «неполноты»: Грюнберже подчеркивает, что девочка проецирует на мать свое ощущение физической недостаточности. Она видит в матери существо, которое «недодало» ей некую воображаемую полноту (в психоаналитическом смысле — фаллическую целостность( позже о фаллической целостности, в которую облекает девочку мать своим взглядом, защищая ее, будет писать Моник Курню-Жанен). Мать воспринимается как «кастрированный» объект, и девочка злится на неё за то, что та произвела её на свет «такой же несовершенной».
3. Соперничество за нарциссическое первенство: Мать для девочки — это первый зеркальный объект. Грюнберже отмечает, что мать часто сама инвестирует в дочь свой нарциссизм, желая, чтобы та была её идеальным продолжением. Девочка чувствует это давление и начинает воспринимать мать как соперницу, которая либо подавляет её собственную красоту/ценность, либо использует её для удовлетворения своего эго.
4. «Предательство» в Эдиповом периоде: Когда девочка обращается к отцу в поисках любви и признания своей женственности, она сталкивается с тем, что мать уже занимает это место. Мать становится преградой на пути к отцу, что превращает изначальную привязанность в глубокую обиду.
По Грюнберже, это недовольство матерью (первым гомосексуальным объектом, который, в отличие с мальчиками для тех является объектом гетеросексуальным) является мощным стимулом для формирования женского нарциссизма: чтобы справиться с яростью и разочарованием в матери, девочка «уходит» в любовь к себе и своему телу, делая себя своим собственным идеальным объектом.
Согласно Зигмунду Фрейду (особенно в его работе «О нарциссизме», 1914), выбор объекта у женщин тесно связан с изменениями в их либидо в период полового созревания. Он противопоставляет «мужской» тип любви (объектный) «женскому» (нарциссическому).
Вот как он это объясняет:
1. Уход либидо в «Я»: Фрейд считал, что с наступлением пубертата у женщин часто происходит усиление первичного нарциссизма. Либидо, которое должно было бы направиться на внешние объекты (как у мужчин), остается внутри и направляется на собственное «Я» и тело.
2. Любовь к себе как к объекту: Женщина с нарциссическим типом выбора, по Фрейду, не столько любит партнера, сколько хочет быть любимой им. Она ищет в мужчине подтверждения собственной ценности. Ее привлекает не сам объект, а то восхищение, которое этот объект ей дарит.
3. Формула выбора: Если мужчина любит по принципу «она мне нужна» (привязанность к кормящей матери или защищающему отцу), то нарциссическая женщина любит по принципу «кто я есть для себя» или «какой я хочу быть».
Джоан Ривьер в своей программной статье «Женственность как маскарад» (1929) утверждает, что женственность не является врожденным качеством, а представляет собой защитную маску, которую женщина надевает, чтобы скрыть свою «мужскую» сторону и избежать наказания.
Основные положения её концепции:
• Защита от тревоги: Ривьер рассматривала женщин, которые добились успеха в профессиональной (традиционно «мужской») сфере. Такие женщины бессознательно чувствуют, что «украли» знания и авторитет у мужчин (отца). Маскарад — это способ задобрить мужчин, показать им, что она «всего лишь женщина» и не представляет угрозы.
• Гиперженственность как камуфляж: Чтобы компенсировать свое интеллектуальное соперничество с мужчинами, женщина начинает утрированно демонстрировать традиционные женские черты: кокетство, покорность, беспомощность или чрезмерное внимание к своей внешности.
• Отсутствие разницы между маской и сущностью: Самый радикальный тезис Ривьер заключается в том, что между подлинной женственностью и маскарадом нет разницы. Женственность сама по себе и есть эта маска — набор социально приемлемых жестов и реакций, направленных на сокрытие внутренних конфликтов.
• Отрицание обладания «фаллосом»: Через маскарад женщина транслирует: «Я не претендую на твою власть/знания, посмотри, какая я женственная». Это попытка избежать враждебности со стороны мужчин и страха перед их возмездием за свою успешность.
Таким образом, для Ривьер женственность — это не манифестация природы, а реактивное образование, маскирующее внутреннюю маскулинность и соперничество.
Моник Курню-Жанен рассматривает женственность не как биологическую данность или социальную роль, а как результат сложной психической работы по освоению собственного тела и сексуальности.
Ее ключевые идеи в объяснении этого тезиса:
• Женственность как «завоевание»: В отличие от Фрейда, видевшего в женственности некую пассивность или «недостачу», Курню-Жанен подчеркивает, что женственность — это активный процесс интеграции телесного опыта. Это не то, что «есть» от природы, а то, что женщина должна в себе выстроить, преодолевая первичные страхи.
• Отношение к «пустоте»: Одной из центральных тем для неё является освоение женщиной своего внутреннего пространства (вагины). Если для классического психоанализа это часто «отсутствие пениса», то для Курню-Жанен это специфическое «внутреннее место», которое требует психического признания. Женственность рождается там, где женщина перестает бояться этой «пустоты» и начинает воспринимать её как место для приема и созидания.
• Разрыв с материнским телом: Женственность невозможна без болезненного процесса отделения от матери. Курню-Жанен пишет о том, что девочка должна перестать быть «частью» материнского тела, чтобы стать субъектом собственного желания. Это требует отказа от нарциссического слияния в пользу признания своей инаковости.
• Отрицание «маскарада»: В отличие от Джоан Ривьер, Курню-Жанен склонна видеть в женственности не только защитную маску, но и глубокую психическую реальность. Для неё важно, как женщина «населяет» своё тело, а не только как она предъявляет его мужскому взгляду.
• Связь с влечением: Она связывает становление женственности с тем, как либидо распределяется между кожей (внешним) и внутренними органами. Женственность — это способность удерживать возбуждение внутри, трансформируя его в психические смыслы.
Подводя итог, для Моник Курню-Жанен женственность — это психическое пространство, которое женщина строит на пересечении своего биологического пола и своей личной истории отношений с первыми объектами.
Жаклин Шаффер, современный французский психоаналитик, предлагает глубокую и оригинальную концепцию, которую она подробно излагает в своей книге «Отказ от женского».
Её подход строится на различении двух фундаментальных понятий: женственности и женского.
Различие между «женским» и «женственностью»
Для Шаффер это не синонимы, а разные психические уровни:
• Женственность: Это внешнее, социокультурное проявление. Сюда относится «маскарад» Джоан Ривьер, эротическая привлекательность, социальные роли и идентификация с матерью как с объектом. Это то, что «показывается» миру.
• Женское: Это глубинная психическая категория, связанная с внутренним пространством, пассивностью (в психоаналитическом смысле как способности принимать) и телесностью. Это нечто пугающее и для мужчины, и для женщины.
Концепция «Отказ от женского»
Шаффер утверждает, что существует универсальное психическое сопротивление «женскому».
• Женское как угроза: Женское начало ассоциируется с «открытостью», «проницаемостью» и «бездонностью». Это пугает, так как напоминает о первичной зависимости от матери и угрозе потери границ собственного «Я» (архаический страх быть поглощенным).
• У женщин: Женщина может отрицать свое «женское» (внутреннее пространство, матку, вагину), уходя в гипертрофированную «женственность» (внешний блеск) или в мужские идентификации. Отказ от женского — это защита от страха перед «пустотой» или «раной».
Женское как «Инаковость» (Altérité)
Для Шаффер женское — это радикальная «инаковость».
• Если мужское начало (фаллос) символизирует видимость, порядок и закон, то женское — это то, что ускользает от логики, это область непредставимого.
• Становление женщины, по Шаффер, — это трудный путь интеграции этого «пугающего женского» в свою идентичность, переход от страха перед своей «открытостью» к способности получать от неё удовольствие.
Телесность и материнство
Шаффер много внимания уделяет тому, как женское тело (с его циклами, способностью вмещать в себя другого) влияет на психику. Она считает, что женская идентичность всегда находится в напряжении между желанием быть «женщиной-объектом» (для мужчины) и «женщиной-матерью» (внутреннее пространство).
Итог: У Жаклин Шаффер женственность — это одежда (психическая маска), а женское — это плоть и пространство, которое вызывает тревогу и требует мужества для своего освоения.
Французские психоаналитики (Жаклин Шаффер, Моник Курню-Жанен и другие) рассматривают расстройства пищевого поведения (РПП) не просто как отказ от еды, а как защитную реакцию на тревогу, вызванную «женским».
Основные идеи французской школы в этом вопросе:
Отказ от «женского» как от открытости (Ж. Шаффер)
Жаклин Шаффер связывает анорексию и булимию с тем, что она называет «отказом от женского». Анорексия как закрытие: Анорексик пытается «закрыть все выходы и отверстия» своего тела. Это психическая попытка предотвратить «вторжение» извне и избежать страха перед женской сексуальностью, которая ассоциируется с открытостью, проницаемостью и уязвимостью.
Булимия как заполнение: Булимическая реакция, напротив, является попыткой лихорадочно заполнить внутреннюю «пустоту», которую субъект не может психически переработать.
Регрессия к «до-объектному» состоянию
Французские авторы подчеркивают, что при РПП происходит возврат к архаическим отношениям с матерью:
Борьба за границы: Отказ от еды — это способ установить жесткую границу между собой и матерью, попытка обрести автономию через контроль над собственным телом.
Уничтожение вторичных половых признаков: Истощение тела при анорексии стирает женские формы (грудь, бедра) и прекращает менструации. Психически это интерпретируется как попытка вернуться в «бесполое» детское состояние, где нет угрозы сексуального желания и связанных с ним конфликтов.
Телесность vs Женственность (М. Курню-Жанен)
Моник Курню-Жанен указывает на конфликт между женственностью (как социальной «маской») и женским (как пугающей плотской реальностью).
• При РПП женщина может «надевать» маску идеальной, дисциплинированной женственности (через контроль веса), но при этом она глубоко отвергает свою внутреннюю биологическую сущность.
• Симптом становится способом «заморозить» развитие, чтобы не сталкиваться с инаковостью мужского и необходимостью признать свое тело как место желания.
4. Нарциссическая защита
Для авторов круга Бела Грюнберже РПП — это форма нарциссического заточения. Тело превращается в «объект-фетиш», который должен быть доведен до совершенства (чистоты). Это способ сохранить иллюзию полного самоконтроля и всемогущества, отрицая зависимость от любых внешних объектов, включая пищу и партнеров.
Резюме: Французская школа видит в РПП провал в «освоении женского». Еда (или её отсутствие) становится языком, на котором тело пытается выразить невозможность принять собственную сексуальную инаковость.

Из этого следует парадоксальный вывод: рпп это не только специфическая женская патология, но и патология женского, облеченная в женственность.

Статья к семинару по теме: Кризис и нарциссизм у женского субъекта и РПП

Андре Грин связывает женское и паранойю через специфику формирования первичной объектной связи и особенности женского Эдипова комплекса.
Его ключевые тезисы на эту тему включают:
• Первичная гомосексуальность: Для девочки мать является первым объектом либидинальной привязанности. В отличие от мальчика, для которого мать — объект гетеросексуальный, девочка начинает с «гомосексуальной» связи. Это создает особую уязвимость: чтобы обрести женственность, ей нужно не просто сменить объект (на отца), но и преодолеть мощное первичное слияние с матерью.
• Паранойя как защита: Грин рассматривает паранойю у женщин как попытку справиться с этой первичной гомосексуальной привязанностью. Если отделение от матери (первичного объекта) проходит болезненно, психика может использовать параноидную проекцию, чтобы превратить «преследующую» внутреннюю любовь к матери во внешнюю угрозу.
• Связь с «Мертвой матерью»: Хотя концепция «мертвой матери» чаще ассоциируется с депрессией, Грин указывает, что эмоциональная отстраненность матери может привести к формированию «белого психоза» или параноидных структур. Ребенок пытается заполнить пустоту, оставленную эмоционально недоступной матерью, через фантазии, которые могут приобретать преследовательский характер.
• Особая роль агрессии: В работе «Агрессия, феминность, паранойя и реальность» Грин подчеркивает, что параноидный объект для женщины — это всегда объект того же пола (мать или сестра). Паранойя здесь выступает способом защиты от влечения к этому объекту, которое психика не может интегрировать.
Поль-Клод Рекамье рассматривает перверсию не как сексуальную девиацию, а как специфический способ защиты психики, который он называет «нарциссической перверсией». В его понимании женская перверсия имеет свои особенности, тесно связанные с материнством и телесностью.
Вот основные механизмы, которые он выделяет:
1. Нарциссическое «хищничество»
Для Рекамье перверт — это тот, кто защищает свою самооценку за счет разрушения чужой. В женском варианте это часто проявляется через психологическое манипулирование близкими (детьми или партнером). Женщина-перверт «поедает» психику другого, чтобы избежать собственного ощущения внутренней пустоты или депрессии.
2. Отношение к ребенку как к расширению себя
Рекамье подробно описывал, как перверсивная мать лишает ребенка субъектности. Ребенок воспринимается не как отдельная личность, а как:
• Инструмент для удовлетворения нарциссических нужд матери.
• Объект, который должен подтверждать её совершенство.
• «Заплатка» для её собственных психических дыр.
3. Механизм «Расщепления» (Splitting)
Женская перверсия по Рекамье опирается на отказ признавать реальность. Она может одновременно «знать», что причиняет вред, и искренне верить в свою роль «идеальной, жертвенной матери». Это позволяет ей избегать чувства вины, которое для неё невыносимо.
4. Атака на смысл и коммуникацию
Одним из главных инструментов является «формальный парадокс» (или двойное послание). Рекамье подчеркивал, что такая женщина создает атмосферу, в которой слова теряют смысл, а логика разрушается. Это дезориентирует жертву, делая её зависимой и беспомощной.
5. Тело как поле боя
В отличие от мужчин, которые чаще фетишизируют внешние объекты, женская перверсия, по мнению последователей Рекамье, может быть направлена на собственное тело или тело ребенка (например, через медицинские манипуляции, чрезмерный контроль естественных функций или психосоматику).

Краткий итог: Для Рекамье суть женской перверсии — это не поиск запретного удовольствия, а выживание за счет другого, превращение близкого человека в «вещь», которая помогает ей не столкнуться с собственной психической болью.
Эстелла Уэлдон в своей классической работе «Мать, Мадонна, Блудница» коренным образом пересмотрела взгляд на женскую перверсию и деструктивность, включая расстройства пищевого поведения (РПП).
Ее главная идея заключается в том, что если мужская перверсия обычно направлена на внешний объект (фетиш, жертву), то женская перверсия направлена на собственное тело или на тех, кто воспринимается как продолжение этого тела (детей).
Вот как она связывает РПП и женское:
1. Тело как единственный доступный объект
Уэлдон утверждает, что для женщины ее собственное тело является первичным объектом нападения. При РПП (анорексии или булимии) женщина относится к своему телу не как к части себя, а как к чужому, преследующему объекту, который нужно контролировать, истязать или изменять.
2. Протест против материнского тела
РПП рассматривается как попытка уничтожить в себе «женственность», которая ассоциируется с телом матери.
Анорексия: Это отчаянная попытка остановить биологическое развитие, избавиться от округлостей (груди, бедер) и менструаций, чтобы не становиться похожей на мать и не обладать способностью к деторождению. Это «нет» материнской идентификации.
3. Атака на «Материнское» внутри себя
Уэлдон считает, что через РПП женщина выражает ненависть к матери. Поскольку мать — это та, кто кормит, отказ от еды или ее извержение (булимия) — это символическая атака на материнскую функцию. Девушка как бы говорит: «Мне ничего не нужно от тебя, я сама распоряжаюсь тем, что входит в меня и выходит».
4. Контроль как замена автономии
В понимании Уэлдон, РПП — это извращенный способ обрести власть. Когда женщина чувствует себя беспомощной в отношениях или социуме, она обращает свою агрессию на тело. Жесткий контроль над весом дает иллюзию абсолютной автономии и триумфа над биологическими нуждами.
5. Перверсивное удовольствие
Уэлдон подчеркивает, что в РПП есть элемент скрытого «перверсивного удовольствия». Это не сексуальное возбуждение в обычном смысле, а нарциссический триумф над телом и врачами/близкими, которые пытаются накормить или спасти. Это скрытая форма акта мести.

Краткий итог: Для Эстеллы Уэлдон РПП — это не просто «страх растолстеть», а агрессивный акт, направленный на разрушение материнской идентификации внутри собственного тела.
Жан Кестемберг и Эвелин Кестемберг — французские психоаналитики, известные работами по психосоматике и изучению анорексии (что напрямую связано с темой голода и отношения к телу). Они рассматривали анорексию как «отказ от тела».Эвелин Кестемберг, будучи ключевой фигурой французского психоанализа, рассматривала анорексию через призму «первичной анорексической установки». Она видела в ней не просто отказ от еды, а сложную перверсивную защиту.
Вот как она описывает этот механизм:
1. Фетишизация «Ничто»
Кестемберг считала, что анорексик относится к голоду и пустоте как к фетишу. Если классический перверт нуждается в объекте (фетише), чтобы получить удовольствие, то анорексичка «фетишизирует» само отсутствие еды. Пустота становится тем, что приносит ей нарциссический триумф и ощущение исключительности.
2. Организация «Психического гомеостаза»
Она описывала анорексию как «перверсию без внешнего объекта». Вместо того чтобы вступать в отношения с другими людьми (которые пугают своей непредсказуемостью), анорексичка выстраивает отношения со своим телом. Это позволяет ей поддерживать психическое равновесие: она сама является и тем, кто приказывает, и тем, кто подчиняется.
3. Отрицание половых различий
Как и в любой перверсии по Фрейду, в основе лежит отрицание (disavowal). Кестемберг подчеркивала, что анорексия — это попытка отрицать реальность половых различий и биологических нужд. Тело превращается в «бесполое» существо. Анорексичка как бы говорит: «Я не женщина, я — чистый дух, которому не нужно земное питание».
4. Холодный триумф над потребностью
Кестемберг выделяла особую форму удовольствия — «холодное возбуждение». Это экстаз от контроля. Анорексичка испытывает перверсивное удовольствие, когда видит еду, чувствует голод, но сознательно отказывается от удовлетворения. Это победа «Я» над влечениями, которая переживается как высшее могущество.
5. Замена либидо на «Анти-либидо»
В концепции Кестемберг анорексия — это разворот влечения жизни против самого себя. Энергия, которая должна была пойти на любовь к другому, направляется на сакрализацию истощения. Это делает анорексию крайне устойчивой к лечению, так как пациентка воспринимает выздоровление (набор веса) как утрату своей «святой» перверсивной идентичности.
Краткий итог: Для Кестембергов анорексия — это нарциссическая перверсия, где объектом страсти становится собственное «не-существование» и тотальный контроль над биологической нуждой.

Чуть позже,1985, Шассге-Смиржель предложила одну из самых глубоких и влиятельных концепций перверсии в современном психоанализе. В её понимании перверсия — это не просто сексуальное отклонение, а специфическая защита против реальности и законов психической жизни.
Вот ключевые идеи её концепции:
1. Отрицание половых различий и разницы поколений
Для Шассге-Смиржель суть перверсии заключается в попытке стереть границы. Перверт отрицает два фундаментальных закона реальности:
• Разницу полов: отрицание того, что для деторождения нужны мужчина и женщина.
• Разницу поколений: отрицание того, что ребенок меньше и слабее родителей, и что он не может заменить отца в постели матери.
2. Создание «Эдипового рая»
В норме ребенок должен признать, что мать принадлежит отцу, и пережить это крушение своего всемогущества. Перверт же создает иллюзию, что он уже обладает всем необходимым, чтобы удовлетворить мать. Он «побеждает» отца, не взрослея, а объявляя свои детские части (или фетиши) равными взрослым гениталиям.
3. Смена ценностей (Аналитико-садистическая стадия)
Шассге-Смиржель связывает перверсию с фиксацией на анальной стадии. В её теории:
• Происходит «эротизация анальности».
• Все ценное (золото, любовь, истина) приравнивается к фекалиям. Это называется «разрушением различий»: если всё — это «дерьмо», то нет ничего святого, ничего высокого, а значит, нет и закона.
4. Перверсия как способ избежать развития
Вместо того чтобы долго и трудно расти, обучаться и становиться взрослым, перверт выбирает «короткий путь». Он создает эрзац-реальность (подделку), где его маленькое «Я» является грандиозным. Это защита от осознания собственной незрелости и зависимости.
5. Отношение к Идеалу Я
В её главной работе «Идеал Я» она описывает, что у перверта Идеал Я сливается с Первичным Нарциссизмом. Он верит, что он и есть Идеал, ему не к чему стремиться. Это лишает его возможности развиваться через преодоление трудностей.
По Шассге-Смиржель, перверсия — это бунт против реальности. Это попытка построить мир, где нет законов природы, где «всё дозволено» и где ребенок может быть богом, не неся за это ответственности.
Перверсия тесно связана с архаичным материнским.
В концепции Шассге-Смиржель связь перверсии с архаической (всепоглощающей) матерью является центральной. Если кратко: перверсия — это одновременно и бегство от этой матери, и попытка слиться с ней на своих условиях.
Вот как устроена эта динамика:
1. Ужас перед «бездонной» матерью
Для маленького ребенка архаическая мать — это пугающее, всемогущее существо, внутри которого скрыто всё: и отец, и богатства, и жизнь, и смерть. Главный страх здесь — быть поглощенным её утробой, превратиться в ничто.
2. Перверсия как «защитный кокон»
Перверт пытается защититься от этого поглощения, создавая свой собственный искусственный мир. Шассге-Смиржель использует метафору «анальной вселенной». Вместо того чтобы признать реальность (где мать принадлежит отцу), перверт убеждает себя, что он сам создал мир из продуктов своего тела (фекалий, фантазий). Это позволяет ему чувствовать себя независимым от пугающей материнской груди.
3. Отрицание роли Отца
В норме от этого архаического слияния с матерью ребенка спасает Отец (его Закон, его фаллос), который разделяет мать и дитя.
• У перверта доверия к отцу нет. Он считает отца слабым или отсутствующим.
• Поэтому ребенок пытается «спастись» сам: он создает ложный фаллос (фетиш или первертную практику), чтобы соблазнить мать и доказать, что отец ей не нужен.
4. «Эдипов рай» как ловушка
Шассге-Смиржель пишет, что перверт вступает в опасный сговор с матерью. Мать (в фантазии перверта) делает вид, что ребенок — её идеальный партнер, что его «детские игры» лучше, чем реальность отца.
• Это и есть «архаический Эдип»: возвращение в материнское лоно без посредничества отца.
• Но это победа «пиррова»: отрицая закон отца, перверт остается один на один с архаической матерью, которая в любой момент может его «переварить».
5. Эстетизация и «подделка»
Связь с архаическим материнским проявляется и в тяге перверта к подделкам, украшательству и эстетизму. Это попытка «прикрыть» пугающую бездну материнского тела чем-то блестящим и искусственным. Шассге-Смиржель считала, что перверт строит «картонный мир», чтобы не видеть реальности половых различий и смерти.
Перверсия — это попытка обмануть архаическую мать, подсунув ей вместо зрелой любви (которой у ребенка еще нет) «фекальный» суррогат, и тем самым избежать уничтожения в её глубинах.
Жаклин Шаффер, французский психоаналитик и последовательница идей Шассге-Смиржель, развивает тему «женского» в своей программной книге «Внутреннее изгнание: Психоаналитический подход к женственности».
Для Шаффер «женское» — это не просто пол, а радикальная психическая сила, которая по своей сути трансгрессивна (то есть выходит за пределы, нарушает границы).
Вот основные аспекты её концепции:
1. Женское как угроза границам («Внутренняя чуждость»)
Шаффер связывает женское начало с архаическим материнским телом. Она утверждает, что женская сексуальность (особенно оргазм и деторождение) переживается как психический прорыв, который стирает границы между «Я» и «не-Я». Это пугает как мужчин, так и самих женщин, так как ассоциируется с потерей контроля и возвратом в недифференцированное состояние (в лоно архаической матери).
2. Трансгрессия мужского закона
Если мужское начало (в понимании Фрейда и Лакана) связано с Законом, Словом и Порядком, то женское у Шаффер — это то, что сопротивляется этому закону. Женское воплощает «непредставимое», то, что нельзя полностью описать словами. Оно трансгрессивно, потому что оно:
• Слишком телесно.
• Слишком эмоционально неуправляемо.
• Напоминает о «до-эдипальном» периоде, когда закона отца еще не существовало.
3. Либидинальная трансгрессия
Шаффер рассматривает женское наслаждение как форму эксцесса. В отличие от мужского (фаллического) оргазма, который локализован и имеет завершение, женское наслаждение в её описании стремится к бесконечности и нарушает «экономию» психики. Это выход за пределы фаллической логики.
4. Роль в психосоматике
Именно потому, что женское начало так трансгрессивно и пугающе, женщина может «изгонять» свою женственность (отсюда название — «Внутреннее изгнание»).
• Если психика не может переработать эту мощную силу, она «атакует» собственное тело.
• Это проявляется в психосоматических симптомах, анорексии или полном отрицании своей сексуальности.
Для Жаклин Шаффер женское является трансгрессией, потому что оно взламывает привычный порядок идентичности. Оно заставляет субъекта столкнуться с тем, что в нем есть нечто «чужое», «дикое» и «неукротимое», что невозможно подчинить социальным нормам или холодному рассудку.
Уари Майди, французский психоаналитик, рассматривает «женское» не как патологию в медицинском смысле, а как структурную проблему для психики. В его работах (в частности, в контексте «клиники женского») «женское» выступает как нечто избыточное и непредставимое, что может принимать патологические формы, если психика не справляется с его интеграцией.
Основные тезисы Маиди относительно «женского как патологии»:
1. Женское как «избыток» (Травматизм)
Маиди опирается на идею, что женская сексуальность по своей природе несет в себе элемент первичной травматичности. Это связано с тем, что «женское» (в отличие от «фаллического») труднее поддается символизации. Если этот избыток возбуждения не находит выхода в словах или фантазмах, он «взрывает» психику, проявляясь через патологию — истерию, психосоматику или депрессию.
2. Патология как защита от «Черной дыры»
Для Майди «женское» тесно связано с архаическим материнским телом, которое воспринимается как поглощающая пустота или «дыра».
• Патологические проявления (например, анорексия или самоповреждения) — это попытки женщины установить границу там, где она чувствует угрозу растворения в этом женском/материнском хаосе.
• Патология здесь выступает как «костыль», попытка субъекта спастись от психоза или полного исчезновения идентичности.
3. Неудача символизации
Майди часто анализирует «женское» через призму нехватки означающего. Мужское легче репрезентируется через фаллос. Женское же часто остается «в изгнании» (здесь он созвучен с Жаклин Шаффер).
• Патология возникает там, где женское не может быть прожито как желание и превращается в чистое страдание тела.
• Женское становится «патологичным», когда оно не может быть опосредовано законом Отца и остается во власти «безжалостного» материнского Сверх-Я.
4. Клиника «не-представленного»
В своих работах Майди подчеркивает, что многие женские расстройства — это «крик тела» в отсутствие психического представительства. Женское становится патологией, когда оно «застревает» в биологическом теле, не превращаясь в эротическую женственность.
Итог:
Уари Майди определяет женское как «патологию» только в том случае, если психический аппарат не может переработать специфическую женскую возбудимость и страх перед архаическим. В этом случае женственность переживается не как источник удовольствия, а как внутренний преследователь, разрушающий субъекта.

Наконец, концепция «Комплекса Деметры» в психоанализе (особенно в работах французских авторов) радикально переосмысляет миф о богине плодородия. В их понимании это не просто «материнская скорбь», а первертная структура.
Вот как раскрывается этот гомосексуальный импульс и его связь с перверсией:
1. Отрицание Другого (Отца)
В мифе Деметра пытается вернуть Персефону, игнорируя волю Зевса и Аида. В психоаналитическом ключе это интерпретируется как попытка матери исключить мужчину из отношений с дочерью.
• Мать-Деметра хочет оставить дочь исключительно «своей».
• Это и есть основа перверсии по Шассге-Смиржель: отрицание разницы полов и поколений. Мать ведет себя так, будто отца не существует, и она сама является для дочери всем (и матерью, и «фаллическим» любовником).
2. Скрытый гомосексуальный импульс
Мать в этой структуре видит в дочери не отдельную личность, а нарциссическое расширение своего тела.
• Стремление к полному телесному и психическому слиянию с дочерью — это, по сути, неосознанное гомосексуальное влечение.
• Мать «влюблена» в женственность дочери, потому что через неё она пытается залечить собственные раны и нехватку. Это влечение «скрыто», так как оно маскируется под «безграничную материнскую заботу».
3. Первертная мать и «кража женственности»
Жаклин Шаффер описывает это как «внутреннее изгнание». Мать-Деметра не дает дочери стать женщиной (которая принадлежит другому мужчине).
• Она «замораживает» дочь в состоянии вечного ребенка или части своего тела.
• Перверсия здесь в том, что мать использует дочь как объект-фетиш для поддержания своего всемогущества.
4. Вторжение в тело дочери
Гомосексуальный импульс часто проявляется в чрезмерном контроле за телом дочери (гигиена, питание, одежда, контроль сексуальности). Мать ведет себя так, будто тело дочери — это её собственное тело. Это эротизированное вторжение, которое лишает дочь возможности сформировать собственные границы и осознать свое «женское» как нечто отдельное от матери.
5. Меланхолическая связь
Если дочь пытается сепарироваться (уйти к «Аиду» — мужчине), мать-Деметра впадает в ярость или депрессию (заставляет землю сохнуть). Это форма эмоционального шантажа, цель которого — вызвать у дочери вину и заставить её вернуться в гомосексуальное слияние.
В основе «первертной матери» лежит неспособность признать дочь как «Другую». Скрытый гомосексуальный импульс заставляет такую мать превращать дочь в своего нарциссического двойника, что ведет к психическому «инцесту» без физического акта, полностью блокируя развитие женственности у ребенка.

Статья к семинару по теме: Женское как патология, женские перверсии, РПП как специфическая женская перверсия

В рамках французской школы психоанализа понимание внутренней жизни человека строится вокруг способности психики обрабатывать сырой телесный опыт, эмоции и влечения, переводя их на язык символов и смыслов. Этот сложный эволюционный процесс включает в себя механизмы объективации, метафоризации и метонимии, нарушения которых ведут к тяжелым соматическим, пограничным и психосоматическим состояниям.
Процесс объективации и инкорпорация
Объективация представляет собой фундаментальную способность психики связывать хаотическую энергию влечений и инвестировать ее во внешние или внутренние объекты — людей, образы и смыслы. Благодаря этому процессу создаются устойчивые психические репрезентации, которые структурируют внутренний мир человека.
 Без объективации психика осталась бы грудой несвязанных телесных импульсов; именно она позволяет мыслить, строить отношения и удерживать внутреннюю стабильность.
В метапсихологии этот созидательный процесс связывается с Влечением к жизни, которое Зигмунд Фрейд назвал Эросом. Объективировать — значит превратить сырой эмоциональный и телесный опыт младенца в устойчивую ментальную фигуру матери, которую можно любить, ненавидеть или помнить. При этом объективироваться может не только образ другого человека, но и сама работа мысли, Эго, творчество или психоаналитический сеттинг. Данную концепцию глубоко разработал французский психоаналитик Андре Грин.
Противоположностью является функция дезобъективации, связанная с Влечением к смерти, известным как Танатос. Это разрушительный процесс, который уничтожает саму способность психики привязываться к чему-либо и создавать смыслы, оставляя на месте объекта пустоту, что характерно для депрессивных и пограничных состояний. Этот феномен Андре Грин описал в том числе через клинику «мертвой матери». В отличие от британского психоаналитика Мелани Кляйн, которая рассматривала атаку на сам объект, Андре Грин подчеркивал, что Танатос уничтожает именно функцию связывания и способность создавать смыслы.
Клиническим тупиком этого процесса выступает «магическое исцеление» посредством инкорпорации. Когда психика не способна осуществить полноценную интроекцию и пережить скорбь по утраченному объекту, возникает фантазийный пробел. Психика пытается поглотить не след от потери, а сам физический объект целиком. В этой специфической операции возникает патологический процесс объективации, в котором потеря объекта полностью преобладает над травмой самого субъекта.
Другой ракурс нормальной объективации рассматривается в теории, которую создал Жак Лакан. Младенец изначально переживает свое тело как раздробленное и хаотичное. Видя свое отражение в зеркале, он идентифицирует себя с цельным образом, благодаря чему происходит объективация Я — превращение внутреннего хаоса во внешний, фиксированный, отчужденный объект, то есть Эго, в регистре Воображаемого. Данный этап Жак Лакан назвал Стадией зеркала. В то же время человеческое желание, будучи бессознательным и неуловимым, стремится заявить о себе через язык, проецируя себя на конкретные объекты-заменители в Символическом порядке. Однако полная объективация желания невозможна, так как за любым объектом всегда скрывается нехватка — причина самого желания.
В контексте психосоматики объективация неразрывно связана с ментализацией — способностью переводить соматические сигналы в психические репрезентации. Если этот процесс нарушается, внутреннее возбуждение не находит выражения в словах или фантазиях и разряжается напрямую через тело, вызывая реальные органические заболевания.
Метафоризация и деметафоризация
Психика во французской традиции работает как непрерывный переводчик, превращающий биологические импульсы в символы. Метафора здесь — это не просто литературный прием, а ключевой механизм структурирования бессознательного.
Жак Лакан провозгласил тезис о том, что бессознательное структурировано как язык. Он переосмыслил классические фрейдовские понятия сгущения и смещения через лингвистические теории, которые сформулировал Роман Якобсон, приравняв сгущение к метафоре, а смещение — к метонимии. Метафоризация происходит, когда один означающий элемент замещает другой, порождая новый смысл.
Важнейшей вехой является отцовская метафора, где фигура Отца замещает собой первичный объект желания младенца — Мать. Этот перевод выводит ребенка из хаотичного слияния с матерью в Символический порядок культуры и языка, даруя способность говорить и мыслить символически. В более широком смысле метафоризация — это процесс «одевания» соматического опыта в психические одежды. Как отмечали Пьер Федида и Рене Руссийон, когда мать контейнирует телесный ужас или голод младенца и возвращает его в виде слов, песен или понятных образов, происходит первичная метафоризация, переводящая телесный крик в психический смысл.
В норме при первичном кормлении запускается метафорико-метонимический сдвиг от молока к груди. Если молоко — это лишь объект биологической функции питания и инстинктивного удовлетворения, то грудь в этот момент становится полноценной метафорой. Метафоризация функции питания тесно перекликается с судьбой влечений, сублимацией и сексуальным удовлетворением, позволяя человеку в будущем чувствовать себя эмоционально «накормленным» в ситуациях, абсолютно далеких от орального удовольствия.
Деметафоризация представляет собой обратный, регрессивный процесс падения в буквальность и телесность. Это разрушение символических связей, при котором слово или образ теряют свой переносный, абстрактный смысл и начинают восприниматься психикой буквально и физически, когда сама вещь занимает место представленной вещи. Французские исследователи Пьер Марти и Мишель де М’Юзан, представляющие Парижскую психосоматическую школу, сделали деметафоризацию ключевым объяснительным принципом соматизации.
В статье Жака Варджони «Меланхолическое тело тучного субъекта» при телесной меланхолии и тучности деметафоризация опирается на тупик метафоризации груди. Поскольку грудь не становится для субъекта двойным объектом — одновременно найденным и созданным, — она теряет статус метафоры, оставаясь грудью из плоти и превращаясь в тучное тело. Одинокий оргиастический момент поглощения пищи становится парадоксальной беседой с утраченным объектом, от которого навсегда ускользнула метафора. Деметафоризация груди, сопряженная с каннибализмом и инкорпорацией без возможности отторжения, полностью путает контейнер и содержимое. Это проявляется в клинических феноменах, когда пациенты испытывают буквальную боль от необходимости выбрасывать пустые коробки из-под еды, бессознательно стремясь поглотить и саму упаковку.
При деметафоризации, вызванной дефицитом ментализации и операторным мышлением, психика не может создать метафор для сильного аффекта. Символический перевод блокируется, и напряжение падает напрямую в тело, минуя обработку. Человек не сгорает от стыда метафорически — у него буквально воспаляется кожа или развивается язва. В клинике пограничных состояний деметафоризация приводит к потере способности понимать переносный смысл. Французский психоаналитик Жан Лапланш, рассматривавший первичные послания взрослых как загадочные означающие, отмечал, что при травме происходит кристаллизация смысла. Если аналитик говорит пограничному пациенту: «Мне кажется, вы сегодня пытаетесь меня уколоть», фраза воспринимается как физическая угроза реальной иглы.
Садистический аспект деметафоризации и меланхолии
В динамике демеланхолизации прослеживается глубокая связь между меланхолическим включением объектов и параноидной проекцией. Неоспоримое влияние на эту теорию оказал Карл Абрахам, который описал меланхолию как перевернутого двойника паранойи в динамическом плане. Если при паранойе разворачиваются центробежные движения проекции, то при меланхолии действуют центростремительные движения инкорпорации. Переворот фрейдовской формулы паранойи превращается в меланхолическую инверсию: «Я не могу любить других — Я вынужден ненавидеть их — другие меня ненавидят — Я несчастен и подавлен».
Карл Абрахам также заложил основы понимания орального садизма при меланхолии, подчеркнув роль неадекватности или непредсказуемости объекта во время кормления. Если ребенок был тотально разочарован или, напротив, избыточно избалован в период грудного вскармливания, у него укореняется удовольствие от укуса — самая примитивная форма садизма. Этот подавленный, погребенный в бессознательном садизм становится ненасытным, порождая на сознательном уровне всепоглощающую депрессию.
В то время как у одних тучных людей хватка за объект ориентирована на символическое выживание, при телесной меланхолии эта хватка носит сугубо деструктивный характер. Французский аналитик Жан Жиллибер указывал, что если бы влечение было предоставлено самому себе, оно бы полностью опустошило всё своей хваткой. Это разрушительное, захватывающее безумие тесно сопутствует Влечению к смерти.
В клинической реальности накопленные разочарования и стресс служат для таких пациентов оправданием для разрушительных набегов на еду под девизом «Я мщу еде!».
Данный акт отражает садистский аспект орального контроля и выступает местью неуловимому материнскому объекту, объединяющему в себе мать и грудь: «На этот раз ты не сбежишь от меня, даже если это тебя убьет!». Подобная форма контроля выводит субъекта за рамки принципа удовольствия, переводя его из пассивного состояния брошенности в активное уничтожение объекта, обрекая на бесконечное меланхолическое повторение.
Роль метафоры и метонимии в психической динамике
Если метафора отвечает за создание вертикальных смыслов, интеграцию и качественный перевод опыта, то метонимия — это двигатель психической энергии, процесс скольжения и непрерывного поиска по горизонтали. Она сопоставима с механизмом смещения, когда энергия переходит с одного представления на другое по ассоциации и смежности.
Человеческое желание, как утверждал Жак Лакан, метонимично по своей природе. Психика никогда не желает конкретного предмета самого по себе, а ищет то, что он символизирует. Получая желаемое, субъект обнаруживает пустоту, и импульс желания тут же соскальзывает на следующий объект.
Метонимия не позволяет объективации стать окончательной и определенной. Она срывает жесткую фиксацию желания на одном объекте, заставляя энергию двигаться дальше по цепи означающих, что гарантирует сохранение желания живым.
В процессе метафоризации метонимия выполняет роль подготовительного этапа, отвечая за плетение горизонтальных ассоциативных связей. Как описывают Рене Руссийон и Пьер Федида, младенец связывает элементы своего опыта по смежности: запах матери ведет к теплу её кожи, далее к вкусу молока и к звуку её голоса. Когда эти цепочки становятся устойчивыми, психика совершает качественный вертикальный сдвиг — формируется единая метафора матери как безопасного пространства. Метонимия готовит материал для метафорического синтеза.
Однако при деметафоризации метонимия кардинально меняет свой характер, превращаясь из созидательного скольжения в патологическую эвакуацию. В концепции Парижской психосоматической школы это явление получило название сухой метонимии, неразрывно связанной с феноменом, который описал Пьер Марти в своей фундаментальной статье Оператуарное мышление. Поскольку вертикальный подъем в метафору заблокирован, включается поверхностное метонимическое движение:

• Сверхдетализация речи: вместо метафорического выражения своего состояния пациент начинает монотонно перечислять цепочку бытовых фактов по смежности, детально фиксируя время пробуждения, цвет зубной пасты, минутное опоздание автобуса или цвет рубашки коллеги.
• Метонимический сброс в тело: энергия смещается с недоступного для осмысления психического конфликта на смежный соматический орган. Например, конфликт с авторитетной фигурой в социальной зоне смещается на желудок как физиологическую зону переваривания.

В психотическом регистре деметафоризация приводит к тому, что метонимия теряет связь с организующим смыслом Имени Отца. Цепочка означающих разрывается, и слова связываются только по случайному созвучию или физической близости, уводя вектор динамики не на осознание эмоций, а на буквальное преследование. Таким образом, в союзе с метафорой метонимия обеспечивает живое развитие человеческого желания и интеграцию опыта, а в отрыве от нее — уплощает психику до уровня механизма и соматической болезни.

Статья к семинару по теме: Теория и метапсихология ожирения: от травмы к телесности

Человеческая мысль развивалась через серию болезненных децентрирований, лишавших субъекта иллюзии собственной исключительности.
Первым радикальным потрясением стал коперниканский переворот, доказавший, что Земля не является центром Вселенной. Спустя столетия философия подозрения, сформированная трудами Карла Маркса, Фридриха Ницше и Зигмунда Фрейда, совершила аналогичный шаг в пространстве гуманитарного знания. Маркс продемонстрировал, что человеческое сознание и культура детерминированы экономическим базисом и классовым отчуждением. Ницше разоблачил моральные иллюзии духа, обнажив за ними волю к власти. Фрейд же нанес финальный удар по нарциссизму человека, провозгласив, что «Я» не является хозяином в собственном доме, а сознательное поведение управляется чужеродными и вытесненными силами Бессознательного. Эта философия подозрения постулировала, что человеческое сознание наполнено ложным смыслом и защитами, а значит, любая истинная интерпретация обязана быть актом критического разоблачения.

Прежде чем стать самостоятельным методом расшифровки смыслов, психоаналитическое мышление Фрейда формировалось под влиянием строгой естественнонаучной парадигмы конца девятнадцатого века. Фрейдовский «язык энергетики» укоренен в Берлинской физиологической школе Германа фон Гельмгольца и Эрнста Брюкке, провозгласившей манифест материализма: все процессы в живых организмах должны объясняться исключительно физико-химическими силами.
С тех пор ищут психику, но так и не нашли, и сделав ложный вывод о ложности психологии и психоанализа как науки. Мозг есть, но ум у всех разный, ум также не был найден.


Работая под руководством Брюкке, Фрейд перенес закон сохранения энергии на карту человеческой психики.

Психический аппарат стал описываться как гидравлическая система или паровой котел термодинамики, где влечения постоянно производят внутреннее давление. Если клапан вытеснения закрыт, энергия либидо накапливается и ищет точку прорыва, образуя соматический или невротический симптом. Нейроанатомический подход Теодора Мейнерта закрепил в мышлении Фрейда понятия катексиса как энергетического инвестирования представлений и разрядки как стремления снизить уровень возбуждения до минимума. Этот экономический и динамический Фрейд мыслил психику через борьбу противонаправленных векторов, квантов энергии и аффектов.

Новый этап в понимании психоанализа начался с его философской рецепции во Франции, эпицентром которой стал монументальный труд Поля Рикёра «Об интерпретации. Эссе о Фрейде». Рикёр первым вывел психоанализ из изоляции медицинских кабинетов в поле общей теории понимания. Он обнаружил в трудах Фрейда фундаментальное двоеточие — неразрывное сопряжение языка энергетики и языка герменевтики. Психоанализ рождается там, где биологическая сила влечения сталкивается со смыслом, деформируя его, а смысл пытается эту силу упорядочить.

Рикёр признавал психоанализ как археологию, копающую вглубь архаичного прошлого, но утверждал, что её необходимо дополнить телеологией — движением вперед к культурным символам и мифам, предвосхищающим будущее человека. Конечной целью интерпретации Рикёр видел присвоение отчужденных смыслов и выстраивание нарративной идентичности. Человек исцеляется, когда способен собрать осколки своего Бессознательного в связный, культурно одобряемый рассказ о собственной жизни.
Философский синтез Рикёра спровоцировал масштабные дебаты об интерпретации внутри самого французского психоаналитического сообщества. Первым радикальным клиническим критиком классического понимания смысла стал Жак Лакан, провозгласивший, что Бессознательное структурировано как язык, а интерпретация должна производить смысловую пустоту, обнажая нехватку, а не «кормить» пациента новыми объяснениями через Эго.

Систематические дебаты на метапсихологическом уровне зафиксировал Дидье Анзьё, который через концепцию «Я-кожи» вернул дискуссию от абстрактных языковых игр к телу и аффекту. Анзьё доказал, что интерпретация невозможна без прочной аналитической рамки, выступающей в роли психической оболочки и контейнера, способного упорядочить превербальный хаос.

В этот период Серж Видерман выдвинул концепцию креативного конструктивизма, заявив, что объективной исторической истины прошлого в анализе не существует. Аналитическое пространство для Видермана — это автономная зона совместного мифотворчества аналитика и пациента, где интерпретация выступает не раскопкой археолога, а созданием жизнеспособного, терапевтически эффективного вымысла.

Против этого релятивизма жестко выступил Жан Лапланш в своей работе «Интерпретация между детерминизмом и герменевтикой: новая постановка вопроса» и книге «Незавершенная коперниканская революция». Лапланш обвинил Фрейда в птолемеевском возврате — отказе от идеи внешней децентрации в пользу концепции врожденных, эндогенных влечений. Лапланш сформулировал Общую теорию соблазнения, согласно которой Бессознательное заносится в психику извне, через загадочные означающие — сообщения ухаживающих взрослых, пропитанные их собственным бессознательным сексуальным контекстом. Биологически незрелый ребенок вынужден переводить эти чужеродные стимулы, а то, что перевести не удалось, вытесняется. Невротический симптом — это и есть жесткий, дефектный детский перевод травматической загадки.
Лапланш ввел концепт детерминизма перевода: субъект детерминирован реальным историческим фактом внедрения чужого послания, но этот детерминизм реализуется через герменевтическую активность самого ребенка(самостоятельная деятельность, направленная на поиск, расшифровку и создание собственных смыслов в окружающем мире, культуре, текстах и собственном поведении). Отсюда вытекает понимание интерпретации как антигерменевтики и деконструкции. Аналитик не придумывает новые смыслы вместе с пациентом, как предлагал Видерман, и не строит гладкий нарратив, как хотел Рикёр. Настоящая коперниканская интерпретация расщепляет ригидные формулы симптома, делает старый ложный перевод текучим и возвращает пациенту суверенность для перевода заново. Успешный анализ оставляет структуру открытой, примиряя человека с тем, что в нем навсегда останется непереводимый остаток Другого.

Теория Лапланша встретила глубокое сопротивление со стороны Жанин Шассге-Смиржель, защищавшей автономию внутренней психической реальности. Шассге-Смиржель усмотрела в Общей теории соблазнения опасный откат к до-психоаналитическим взглядам, перекладывающий вину за страдания человека исключительно на внешнее окружение и родителей. С её точки зрения, такая модель лишает пациента личной эдипальной ответственности и игнорирует автономию врожденных влечений, стадий психосексуального развития и влечения к смерти. В клинике это расхождение радикально меняет технику интервенций. Если лапланшист выступает как деконструктор, расщепляющий слова пациента в поисках следов внедрения Другого, то аналитик школы Шассге-Смиржель действует как эдипальный навигатор. Интервенции Шассге-Смиржель жестко атакуют позицию пассивной жертвы, разворачивают внимание пациента к его собственным фантазмам, садистическим защитам, зависти и нарциссическому всемогуществу, требуя признания личной вины и принятия Закона кастрации.
Эпистемологический тупик между чистым структурализмом Лакана, деконструктивизмом Лапланша и энергетическим Фрейдом преодолел Андре Грин. Он выступил против лингвистического редукционизма, порождавшего бестелесный психоанализ, и соединил фрейдовскую физику энергии со структурализмом через концепцию дискурсивного аффекта. Влечение делегирует в психику двух представителей — представление и аффект. Грин доказал, что аффект — это тоже структура, обладающая собственной логикой невербального сообщения и интрапсихического ритма. Грин ввел понятие третичных процессов, связывающих хаотичную соматическую энергию со структурами языка. Метапсихология Грина была глубоко отмечена переосмыслением поздней работы Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия», где Фрейд взорвал собственную гидравлическую модель концепцией влечения к смерти. Столкнувшись с феноменами навязчивого повторения и травматического невроза, Фрейд признал существование силы чистой деструкции и развязывания, стремящейся к абсолютному обнулению системы и уничтожающей саму способность психики создавать смыслы. Грин перенес это в клинику пограничных состояний, показав, что интерпретация должна быть направлена на структурирование и связывание ментального хаоса и пустоты.
Современная французская психоаналитическая мысль развивается в диалоге с наследием Грина и Лапланша, отвечая на вызовы новой клиники, где классические неврозы уступили место психосоматике и нарциссическим расстройствам. Оппозицию гриновскому пессимизму и его императиву связывания составляют Сезар и Сара Ботелла через концепцию работы фигурабильности. Они утверждают, что аналитик должен использовать собственное регрессивное, галлюцинаторное состояние ума на сессии, позволяя образам спонтанно рождаться внутри диады, вместо того чтобы навязывать пациенту внешние связи. Французские нео-лаканисты продолжают настаивать на приоритете символического кодирования через концепт Синтома как уникальной формулы удержания психики от распада. В то же время Рене Руссийон развивает идеи Грина в рамках концепции непрямого кодирования и первичной нарративности, исследуя, как ранние травмы транслируются пациентом через микро-движения тела и телесное отреагирование на кушетке. Современный французский психоанализ ушел от догматических войн прошлого к детальной клинической работе, стремясь вернуть человеку способность мыслить и переводить себя там, где влечение к смерти оставило лишь травму, соматизацию и пустоту.

В статье Эммануэль Шерве разбирает знаменитый фрейдовский случай лечения «Человека-Крысы» (Эрнста Лансера). Здесь хорошо видно, как используется важнейшая клиническая иллюстрация того, как теория интерпретации работает на практике. Автор показывает, что этот случай опровергает представление об аналитике как о единственном носителе истины и демонстрирует сложную, обоюдную динамику терапии.

Концепция совместной интерпретации

• Пациент как соавтор: Шерве подчеркивает: несмотря на то, что в сухой теории Фрейд приписывал функцию интерпретации аналитику, в описании случая «Человека-крысы» она явно является общей (разделенной) работой.
• Роль слов аналитика: Вмешательства Фрейда не просто дают готовые ответы, а открывают пути и поддерживают актуализацию материала. Это приводит к тому, что Эрнст сам «становится интерпретатором своей собственной интимной ситуации»!

Образный узел и анальный эротизм

• Пытка крысами как ядро конфликта: Навязчивая одержимость пациента крысами (знаменитая восточная пытка, о которой ему рассказал жестокий капитан) описывается как образный узел.
• Либидинальная подложка: Этот узел подпитывается анальным эротизмом и направляет все ассоциативные нити внутреннего конфликта пациента. Именно через эту метафору актуализируется агрессивность бессознательного.

Активное вовлечение Фрейда и «игра на языке пациента»
Шерве обращает внимание на то, насколько глубоко и пластично Фрейд вовлекается в происходящее, нарушая стереотип о «зеркальной» отстраненности аналитика:

• Принятие роли: Когда Человек-крыса в сильном волнении рассказывает о капитане и испытывает сопротивление (просит Фрейда «заставить» его говорить дальше), Фрейд дважды принимает на себя роль этого жестокого капитана через отрицание. Он говорит: «Я уверяю его, что у меня самого нет ни малейшего склонности к жестокости...», тем самым освобождая пациента от необходимости защищаться.
• Превышение интенсивности слов: Фрейд начинает говорить на «языке пациента». В ответ на анальный эротизм Эрнста Фрейд использует слово «пытка», которое по своей конкретности и интенсивности превосходит термин самого пациента («наказание»). Это позволяет прикоснуться к психической реальности пациента напрямую, точными словами.

Конструкция инфантильной предыстории
Интерпретативное вмешательство Фрейда в этом случае принимает форму конструкции — воссоздания исторической гипотезы, объясняющей логику детской сексуальности:

• Детская травма: Фрейд конструирует сцену: в возрасте шести лет Эрнст якобы был жестко наказан отцом за «какое-то сексуальное преступление, связанное с мастурбацией». Это наказание оставило неизгладимую обиду на горячо любимого отца.
• Результат конструкции: Этот рассказ воссоздает для пациента сцену детской ярости и семейную историю (а не просто личное воспоминание). В ответ на эту конструкцию Человек-крыса сам формулирует важнейшую интерпретацию: с тех пор он боится собственного влечения (своего либидо).

Перенос ненависти и проработка

• Школа страданий: Шерве отмечает, что убеждение в амбивалентности чувств (одновременной любви и ненависти к отцу) укореняется в пациенте не через интеллектуальное понимание, а через перенос враждебных чувств на личность Фрейда.
• Ненавистное повторение: Фрейд сознательно позволяет пациенту увековечивать это ненавистное повторение в переносе («школа страданий») столько, сколько необходимо. Без актуализации этой агрессии в адрес аналитика не могла бы произойти интеграция эдипова комплекса и оплакивание инфантильных объектов.

Данное описание не является статьей, материал предоставляется участникам семинаров