Я была удивлена, обнаружив у Этчегоена желание анализировать интерпретацию как теорию с точки зрения Поппера — или, по крайней мере, как теоретическое действие.
Мне казалось, мы, психоаналитики, давно отвоевали свое право говорить и думать без оглядки на доказательную науку. Нам больше не нужно оправдывать свое существование в мире «протокольных» дисциплин и их прикладных медицинских отраслей, где структурированность и научная доказательность себя, в общем-то, не оправдали.
Больной всегда больше и шире любого протокола. И если человеку помогает умывание утренней росой или хождение по камням — да будет так!
Кстати, именно это мне однажды сказал хирург-невролог. Он осматривал мою больную спину из-за ишиаса и порекомендовал обратиться к остеопату в кабинет платных услуг городской поликлиники, добавив, что и сам часто ходит к этому специалисту.
И как после этого относиться к медицинским протоколам и научдоку?
Мы шире этого. Короткий диалог в духе принципа реальности: диагноз был поставлен согласно протоколу, лечили — согласно диагнозу. Но лечение не оправдало себя, ведь реальность, как всегда, оказалась шире и глубже схем. Это привело к операции и дальнейшей цепочке драматических событий, потребовавших глубокой внутренней работы.
Фундамент познания: Миф, Язык и критерий истинности
Западная мысль второй половины двадцатого века развернулась на стыке лингвистического структурализма и жесткого неопозитивизма. Главным методологическим вызовом для психоаналитического знания стал критерий демаркации Карла Поппера, который вынес психоанализу суровый приговор, объявив его нефальсифицируемой псевдонаукой. С точки зрения неопозитивизма истинность проверяется исключительно внешней, объективной реальностью, поддающейся эмпирическому эксперименту.
Психоанализ же, оперируя реальностью психической, ответил на этот вызов расколом на две фундаментальные онтологические модели: лингвистическую и соматическую (впрочем, не ограничиваясь ими). Сегодня можно согласиться с тем, что психоанализ множественен: существует как лакановское направление, так и множество других школ.
Жак Лакан предпринял попытку спасти психоанализ от обвинений в ненаучности через структурализм и математизацию. Его базовая аксиома о том, что бессознательное структурировано как язык, утвердила первичность символического порядка. Человек здесь полностью детерминирован знаковой системой, а мифология лишена мистической глубины — это лишь структура означающих, кодирующая нехватку и Закон.
Дидье Анзьё в своей статье «Фрейд и мифология» (1970) совершил радикальный переворот!
(Здесь также стоит сделать отсылку к его следующей знаковой публикации — «Психоаналитик и студенческое протестное движение 1968 года»). Анзьё открыто заявил: лакановская формула представляет собой Адониса — столь же соблазнительного, сколь и бесплодного.
Проанализировав мифологические труды Фрейда (в частности, его разбор мифа о Прометее), Анзьё доказал, что миф и язык строятся по законам сновидения — через сгущение и смещение.
Следовательно, язык структурирован как бессознательное, а не наоборот.
Культура и речь развиваются по лекалам довербального соматического опыта младенца во взаимодействии с матерью. Миф в этой системе координат выступает инструментом перевода: он трансформирует пугающий, закрытый соматический ужас плоти в общедоступный социальный дискурс.
(Здесь потребуется пауза)
Эту статью 1970 года я презентую во время доклада на конференции в Санкт-Петербурге осенью 2026 года — нашей демаркационной осенью, следующей за демаркационным летом 2026-го. Демаркационным потому, что территория Российской Федерации подверглась беспрецедентной атаке вражеских беспилотников.
Казалось бы, статья посвящена сугубо теоретическим проблемам: как мы мыслим? Однако эта ситуация слегка напоминает мне дебаты по поводу филиокве. Ну невозможно было оставаться гражданами Рима, не решив вопрос о том, исходит ли Дух Святой «только от Отца» или «от Отца и Сына». Кто понял, да разумеет.
Итак, сугубо теоретические вопросы имеют глобальные практические последствия: как дальше жить-то будем? Как интерпретировать? Как относиться к тому, что мы видим и осязаем за стенами кабинета? Именно осязаем — ведь несколько своих сессий я провела под выстрелы «вертушки», а однажды непроизвольно во время сессии выбежала из кабинета, услышав сверхзвуковой хлопок.
Что есть истина? Существует ли она вообще? Какова историческая правда и имеет ли она значение? И так далее, и тому подобное. В конечном итоге, истинен ли психоанализ сам по себе или любое явление можно объяснить чем угодно? Бесплодные и бесконечные слова. Paroles, paroles, encore des paroles…
Мост к общественному: Теория групп Дидье Анзьё
Отказ от лингвистического диктата Лакана логично переключил Анзьё с теоретического спора о тексте и интерпретации на динамику малых групп и анализ общественных процессов. Анзьё осознал: когда люди собираются вместе и классическая речь теряет свою привычную функцию, коллектив мгновенно регрессирует к архаическому, довербальному уровню психики.
Группа начинает функционировать как единый психический организм. Анзьё переносит индивидуальную концепцию «Я-кожи» на макроуровень, вводя понятие психической оболочки группы. Групповое мышление удерживается вместе не лингвистическим договором, а общей «кожей», выполняющей соматические функции: удержание тепла, защиту от внешних стимулов и фильтрацию информации. Кризисы социума Анзьё переводит из плоскости классовой борьбы в плоскость патологии этих оболочек: от реактивной, жесткой кожи тоталитарных сект до дырявой, изъязвленной кожи, порождающей панику распада и фрагментации.
Всё это возвращает нас к истокам: так от чего же зависят теоретические вопросы интерпретации — от примата бессознательного, структуры или все-таки языка?
Политическое измерение клиники: Опасность герметичной изоляции и уроки «Красного мая»
Теоретические дебаты французских аналитиков возникли не на пустом месте: в центре этого методологического похода находится историческая точка — «Красный май» 1968 года.
Психоаналитик не может оставаться равнодушным к политике. Попытка занять изоляционистскую позицию «не высовывайся» была концептуально разбита в знаменитых дискуссиях вокруг доклада Анзьё на XXX Конгрессе психоаналитиков романоязычных стран в Париже (1970). В ходе этой исторической полемики Жаклин Руссо иронично метафоризировала позицию классического терапевта того времени, сравнив его с пассажиром поезда, который сидит в безопасном кресле перед плакатом с надписью: «Опасно высовываться наружу» («Il est dangereux de se pencher en dehors»). Эта вывеска требовала бы от аналитика удерживать интерпретацию в стерильных, герметичных границах диады, полностью игнорируя бури внешнего мира. На данный вызов Дидье Анзьё дал пророческий ответ, утверждая, что аналитическое поле принципиально не должно ограничиваться ситуацией на двоих.
Полемика, развернувшаяся в отчетах Буржерона (см. статью https://kulikovamarina.ru/blog/9i5c4juem1-pole-boya-za-smisl-kongress-1970-goda-el), столкнула Анзьё с ведущими аналитическими умами эпохи — Сержем Видерманом, Сашей Нахтом и Андре Грином, утвердив важнейший тезис: метапсихологическая позиция аналитика, его отношение к реальности, истине и технике интерпретирования автоматически становятся основой его политической позиции.
Теория неотделима от праксиса, а клинический кабинет никогда не был и не будет стерильным бункером.
Внешнее бессознательное социума неизбежно прорывает границы сеттинга.
Именно поэтому в рамках данного исследования мы представляем анонс полного перевода уникального отчета о событиях «Красного мая», который будет детально презентован в нашей следующей публикации: «Анзьё Дидье. Психоаналитики и студенческое протестное движение мая 1968 года во Франции».
Историческим тестом на взаимосвязь метапсихологии и политики как раз и стали события «Красного мая» 1968 года, породившие несколько концептуальных манифестов. Это место, где мы обязаны поставить большой восклицательный знак!
Ведь всего два года спустя Анзьё выходит на арену со своим историческим докладом, посвященным... вовсе не «Красному маю», а теории интерпретации. Вопросу о том, что именно мы говорим, когда говорим в кабинете — в то время как за его стенами в окна летят камни, а сама привычная реальность рушится до основания.
Давайте я опишу события «Красного мая» в двух словах для тех, кто до сих пор представляет себе Францию исключительно как страну дорогих шмоток, вина и прикольных беретов. Во Франции шестидесятых, особенно в ее провинциальной части, в каждом приличном доме держали по берданке и стреляли без предупреждения. Те, кто оказался по ту сторону баррикад, были запомнены поименно. И пока одни продолжали несправедливо пользоваться социальными благами, другие — те, кто по праву победителей или хотя бы ради исторической справедливости, должен был намазать на хлеб хоть что-то, — довольствовались гуманитарной американской тушенкой (об этом можно почитать в «Американской оккупации» Паскаля Киньяра). «Наши» и «не наши» были четко маркированы своими действиями. Поступками, которые забывали только мертвые. И на этом фоне вырастает новое поколение беби-бумеров, готовое требовать всего и сразу.
Интерпретация настоящего
Дидье Анзьё, выступая с позиций леволиберального реформаторского центризма под псевдонимом Эпистемон, трактовал революцию как масштабную коллективную психодраму — эдипов бунт сыновей против кастрирующего Отца-государства в лице генерала де Голля.
Групповая иллюзия на баррикадах служила защитным коконом от страха дезинтеграции, а лозунги были текстом сновидения — прорывом вытесненного бессознательного. В его оптике революция являлась необходимым кризисом, помогающим обществу сбросить ороговевшую авторитарную кожу ради гуманизации социальных институтов.
Жак Лакан, напротив, продемонстрировал радикальный структуралистский скепсис и полностью отверг романтизацию протеста. Он заявил, что на улицы вышли не люди, а структуры, предопределенные языком. В Венсене Лакан выдал историческую отповедь бунтующим студентам, назвав их истериками, которые на самом деле ищут нового Господина и обязательно его получат. В рамках своей теории четырех дискурсов Лакан доказал, что революция всегда совершает полный оборот, неизбежно возвращая субъекта к подчинению, а лозунг «наслаждения без преград» в итоге превращается лишь в топливо для дискурса капиталиста.
Жанин Шассге-Смиржель и Бела Грюнберже под псевдонимом Андре Стефан в книге «Вселенная протеста» (L'Univers contestationnaire) вынесли бунту уничтожающий диагноз с позиций правого национал-консерватизма. На базе своей теории о борьбе зрелого Идеала-Я с первичным нарциссизмом они объявили революцию катастрофическим регрессом к младенческому всемогуществу. Лозунг «Воображение у власти!» они назвали коротким замыканием психики, отменяющим различие полов и поколений, а самих протестующих — «новыми христианами», пытающимися уничтожить суровый отцовский Закон Реальности ради утопии инфантильного слияния.
А мы что? Психоанализ в XXI веке: Новые маркеры политизации
В XXI веке политика проникает в психоаналитический кабинет через фундаментальную мутацию запросов и разрушение интрапсихических границ субъекта.
В теме трансгендерного перехода и отношения к вопросу полов прямыми проводниками линии Шассге-Смиржель и Грюнберже в современной Франции выступают Каролин Эльячефф и Селин Массон. Основательницы «Обсерватории Маленькой русалки», они бьют тревогу в своей книге «Фабрика детей-трансов». Опираясь на классический фрейдизм, авторы доказывают, что гендерная теория — это психотическое отрицание Принципа Реальности. Требование немедленной смены пола у подростков видится им как перверсивное бегство от кастрации и анатомического различия полов. Кабинет здесь превращается в арену сопротивления прогрессивному идеологическому импорту во имя сохранения декартовой рациональности французской культуры.
Эко-тревога, в свою очередь, интерпретируется современными лаканистами как паника перед лицом прорыва Реального, когда природа больше не контейнируется Символическим. В то же время школа Анзьё описывает ее как рациональный страх повреждения нашей макрокожи — биосферы Земли, выступающей внешним удерживающим коконом цивилизации.
Вопросы мира, войны и воздержания, обостренные геополитическими конфликтами современности, врываются на кушетку в виде массовой проекции паранойи и коллективного садизма, требуя от аналитика отказаться от абстиненции и жестко выбрать сторону.
Демаркационное лето 2026 года. Геополитический апофеоз: метапсихологический взгляд на деструкцию инфраструктуры
Наиболее остро проникновение большой политики и влечения к смерти иллюстрируют феномены современных гибридных и корпоративных войн. Летом 2026 года это проявилось в беспрецедентных атаках беспилотников на российскую инфраструктуру. Такие действия, как удары по нефтеперерабатывающим заводам, парадоксальным образом легитимируются «заботой о мире» через подрыв экономики противника. Сюда же можно отнести внутреннее уничтожение и фактическое рейдерство логистических гигантов — ярким примером стали трагические события вокруг маркетплейса Wildberries.
Как бы отнеслась к этому классическая троица французского психоанализа?
Для меня это далеко не праздный вопрос. Я веду психоаналитические группы, где в одном Zoom-пространстве одновременно встречаются люди, на которых бомбы прилетают буквально (и я сама теперь нахожусь в этой же лодке), и люди, живущие в тех странах, откуда эти удары координируются, где собирают на эти дроны или донатят на войну.
Позволю себе предположить (и здесь, вероятно, говорит моя собственная аналитическая фантазия), что Дидье Анзьё клинически квалифицировал бы деструкцию нефтеперерабатывающих заводов и логистических узлов как архаический фантазм расчленения тела — фантазм фрагментации. Промышленные и логистические сети — это кровеносные сосуды и нервные окончания социального организма, формирующие его экономическую «кожу». Попытка пробить эту оболочку под лозунгом «борьбы за мир» представляет собой перверсивное расщепление и парадоксальное сопротивление принципу реальности. Разрушая инфраструктуру жизнеобеспечения соседа, агрессор прорывает общую экологическую и гуманитарную оболочку макросоциума. Это неизбежно приводит к утечке неконтейнированных аффектов ярости и паники, лишая человечество защитного кокона цивилизации.
Жак Лакан, со своей стороны, усмотрел бы в этом абсолютное, циничное торжество Дискурса капиталиста, где означающее «мир» совершает извращенную подмену означающего «смерть». Уничтожение заводов — это прорыв голого, неприкрытого Реального, которое спешно упаковывается в Символические рамки медийного контента. Корпоративные войны Лакан описал бы как яростную борьбу в регистре Воображаемого за обладание ложным объектом наслаждения. Субъекты этой войны тщетно пытаются доказать друг другу, кто из них является истинным Господином, пока сама структура капитала использует их как расходный материал, тотально стирая их субъектность.
Жанин Шассге-Смиржель и Бела Грюнберже вынесли бы самый бескомпромиссный вердикт. Уничтожение инфраструктуры ради абстрактного блага они назвали бы эротоманиакальной перверсией, при которой Влечение к смерти маскируется под Идеал-Я. Это чистейшее проявление всемогущества деструктивного нарциссизма младенца, который взрывает родительский дом, крича, что делает это из любви к человечеству. Подобные акты — перверсивный отказ от Закона Реальности, отцовского принципа созидания и цивилизационных табу, низвергающий общество в доэдипальный садизм.
В заключение
Современный психоанализ окончательно утратил иллюзию стерильности. Вектор интерпретации, глубина контейнирования и отношение к телу пациента изначально детерминированы метапсихологическим выбором аналитика.
Психоаналитическое кресло сегодня — это не убежище от мира с табличкой «Опасно высовываться наружу» и не зона комфорта, где мы «комментируем только внутренние конфликты клиента». Это передовой рубеж, на котором аналитик, осмысляя хаос Реального, осуществляет глубокий, осознанный этический выбор во имя спасения человеческого субъекта.
Клиентам, пациентам, обществу, малым и большим группам сегодня как никогда нужны наши структурообразующие размышления по поводу хаоса и разрушений, которые люди ежедневно наблюдают из своих окон.
Но главный вопрос остается открытым: будет ли наша гражданская или политическая позиция определять тактику в кабинете (выбор между «воздерживаемся» и «вовлекаемся»), или же, наоборот, наша теоретическая подготовка изначально детерминирует и клиническую тактику, и нашу позицию по отношению к внешним событиям?
Вопрос для обсуждения.
Я надеюсь, мы сможем развернуть дискуссию на конференции в СП в сентябре 2026. До встречи! Ссылка на конференцию: https://modernpsyspb.ru/fantasy