В рамках французской школы психоанализа понимание внутренней жизни человека строится вокруг способности психики обрабатывать сырой телесный опыт, эмоции и влечения, переводя их на язык символов и смыслов. Этот сложный эволюционный процесс включает в себя механизмы объективации, метафоризации и метонимии, нарушения которых ведут к тяжелым соматическим, пограничным и психосоматическим состояниям.
Процесс объективации и инкорпорация
Объективация представляет собой фундаментальную способность психики связывать хаотическую энергию влечений и инвестировать ее во внешние или внутренние объекты — людей, образы и смыслы. Благодаря этому процессу создаются устойчивые психические репрезентации, которые структурируют внутренний мир человека.
Без объективации психика осталась бы грудой несвязанных телесных импульсов; именно она позволяет мыслить, строить отношения и удерживать внутреннюю стабильность.
В метапсихологии этот созидательный процесс связывается с Влечением к жизни, которое Зигмунд Фрейд назвал Эросом. Объективировать — значит превратить сырой эмоциональный и телесный опыт младенца в устойчивую ментальную фигуру матери, которую можно любить, ненавидеть или помнить. При этом объективироваться может не только образ другого человека, но и сама работа мысли, Эго, творчество или психоаналитический сеттинг. Данную концепцию глубоко разработал французский психоаналитик Андре Грин.
Противоположностью является функция дезобъективации, связанная с Влечением к смерти, известным как Танатос. Это разрушительный процесс, который уничтожает саму способность психики привязываться к чему-либо и создавать смыслы, оставляя на месте объекта пустоту, что характерно для депрессивных и пограничных состояний. Этот феномен Андре Грин описал в том числе через клинику «мертвой матери». В отличие от британского психоаналитика Мелани Кляйн, которая рассматривала атаку на сам объект, Андре Грин подчеркивал, что Танатос уничтожает именно функцию связывания и способность создавать смыслы.
Клиническим тупиком этого процесса выступает «магическое исцеление» посредством инкорпорации. Когда психика не способна осуществить полноценную интроекцию и пережить скорбь по утраченному объекту, возникает фантазийный пробел. Психика пытается поглотить не след от потери, а сам физический объект целиком. В этой специфической операции возникает патологический процесс объективации, в котором потеря объекта полностью преобладает над травмой самого субъекта.
Другой ракурс нормальной объективации рассматривается в теории, которую создал Жак Лакан. Младенец изначально переживает свое тело как раздробленное и хаотичное. Видя свое отражение в зеркале, он идентифицирует себя с цельным образом, благодаря чему происходит объективация Я — превращение внутреннего хаоса во внешний, фиксированный, отчужденный объект, то есть Эго, в регистре Воображаемого. Данный этап Жак Лакан назвал Стадией зеркала. В то же время человеческое желание, будучи бессознательным и неуловимым, стремится заявить о себе через язык, проецируя себя на конкретные объекты-заменители в Символическом порядке. Однако полная объективация желания невозможна, так как за любым объектом всегда скрывается нехватка — причина самого желания.
В контексте психосоматики объективация неразрывно связана с ментализацией — способностью переводить соматические сигналы в психические репрезентации. Если этот процесс нарушается, внутреннее возбуждение не находит выражения в словах или фантазиях и разряжается напрямую через тело, вызывая реальные органические заболевания.
Метафоризация и деметафоризация
Психика во французской традиции работает как непрерывный переводчик, превращающий биологические импульсы в символы. Метафора здесь — это не просто литературный прием, а ключевой механизм структурирования бессознательного.
Жак Лакан провозгласил тезис о том, что бессознательное структурировано как язык. Он переосмыслил классические фрейдовские понятия сгущения и смещения через лингвистические теории, которые сформулировал Роман Якобсон, приравняв сгущение к метафоре, а смещение — к метонимии. Метафоризация происходит, когда один означающий элемент замещает другой, порождая новый смысл.
Важнейшей вехой является отцовская метафора, где фигура Отца замещает собой первичный объект желания младенца — Мать. Этот перевод выводит ребенка из хаотичного слияния с матерью в Символический порядок культуры и языка, даруя способность говорить и мыслить символически. В более широком смысле метафоризация — это процесс «одевания» соматического опыта в психические одежды. Как отмечали Пьер Федида и Рене Руссийон, когда мать контейнирует телесный ужас или голод младенца и возвращает его в виде слов, песен или понятных образов, происходит первичная метафоризация, переводящая телесный крик в психический смысл.
В норме при первичном кормлении запускается метафорико-метонимический сдвиг от молока к груди. Если молоко — это лишь объект биологической функции питания и инстинктивного удовлетворения, то грудь в этот момент становится полноценной метафорой. Метафоризация функции питания тесно перекликается с судьбой влечений, сублимацией и сексуальным удовлетворением, позволяя человеку в будущем чувствовать себя эмоционально «накормленным» в ситуациях, абсолютно далеких от орального удовольствия.
Деметафоризация представляет собой обратный, регрессивный процесс падения в буквальность и телесность. Это разрушение символических связей, при котором слово или образ теряют свой переносный, абстрактный смысл и начинают восприниматься психикой буквально и физически, когда сама вещь занимает место представленной вещи. Французские исследователи Пьер Марти и Мишель де М’Юзан, представляющие Парижскую психосоматическую школу, сделали деметафоризацию ключевым объяснительным принципом соматизации.
В статье Жака Варджони «Меланхолическое тело тучного субъекта» при телесной меланхолии и тучности деметафоризация опирается на тупик метафоризации груди. Поскольку грудь не становится для субъекта двойным объектом — одновременно найденным и созданным, — она теряет статус метафоры, оставаясь грудью из плоти и превращаясь в тучное тело. Одинокий оргиастический момент поглощения пищи становится парадоксальной беседой с утраченным объектом, от которого навсегда ускользнула метафора. Деметафоризация груди, сопряженная с каннибализмом и инкорпорацией без возможности отторжения, полностью путает контейнер и содержимое. Это проявляется в клинических феноменах, когда пациенты испытывают буквальную боль от необходимости выбрасывать пустые коробки из-под еды, бессознательно стремясь поглотить и саму упаковку.
При деметафоризации, вызванной дефицитом ментализации и операторным мышлением, психика не может создать метафор для сильного аффекта. Символический перевод блокируется, и напряжение падает напрямую в тело, минуя обработку. Человек не сгорает от стыда метафорически — у него буквально воспаляется кожа или развивается язва. В клинике пограничных состояний деметафоризация приводит к потере способности понимать переносный смысл. Французский психоаналитик Жан Лапланш, рассматривавший первичные послания взрослых как загадочные означающие, отмечал, что при травме происходит кристаллизация смысла. Если аналитик говорит пограничному пациенту: «Мне кажется, вы сегодня пытаетесь меня уколоть», фраза воспринимается как физическая угроза реальной иглы.
Садистический аспект деметафоризации и меланхолии
В динамике демеланхолизации прослеживается глубокая связь между меланхолическим включением объектов и параноидной проекцией. Неоспоримое влияние на эту теорию оказал Карл Абрахам, который описал меланхолию как перевернутого двойника паранойи в динамическом плане. Если при паранойе разворачиваются центробежные движения проекции, то при меланхолии действуют центростремительные движения инкорпорации. Переворот фрейдовской формулы паранойи превращается в меланхолическую инверсию: «Я не могу любить других — Я вынужден ненавидеть их — другие меня ненавидят — Я несчастен и подавлен».
Карл Абрахам также заложил основы понимания орального садизма при меланхолии, подчеркнув роль неадекватности или непредсказуемости объекта во время кормления. Если ребенок был тотально разочарован или, напротив, избыточно избалован в период грудного вскармливания, у него укореняется удовольствие от укуса — самая примитивная форма садизма. Этот подавленный, погребенный в бессознательном садизм становится ненасытным, порождая на сознательном уровне всепоглощающую депрессию.
В то время как у одних тучных людей хватка за объект ориентирована на символическое выживание, при телесной меланхолии эта хватка носит сугубо деструктивный характер. Французский аналитик Жан Жиллибер указывал, что если бы влечение было предоставлено самому себе, оно бы полностью опустошило всё своей хваткой. Это разрушительное, захватывающее безумие тесно сопутствует Влечению к смерти.
В клинической реальности накопленные разочарования и стресс служат для таких пациентов оправданием для разрушительных набегов на еду под девизом «Я мщу еде!».
Данный акт отражает садистский аспект орального контроля и выступает местью неуловимому материнскому объекту, объединяющему в себе мать и грудь: «На этот раз ты не сбежишь от меня, даже если это тебя убьет!». Подобная форма контроля выводит субъекта за рамки принципа удовольствия, переводя его из пассивного состояния брошенности в активное уничтожение объекта, обрекая на бесконечное меланхолическое повторение.
Роль метафоры и метонимии в психической динамике
Если метафора отвечает за создание вертикальных смыслов, интеграцию и качественный перевод опыта, то метонимия — это двигатель психической энергии, процесс скольжения и непрерывного поиска по горизонтали. Она сопоставима с механизмом смещения, когда энергия переходит с одного представления на другое по ассоциации и смежности.
Человеческое желание, как утверждал Жак Лакан, метонимично по своей природе. Психика никогда не желает конкретного предмета самого по себе, а ищет то, что он символизирует. Получая желаемое, субъект обнаруживает пустоту, и импульс желания тут же соскальзывает на следующий объект.
Метонимия не позволяет объективации стать окончательной и определенной. Она срывает жесткую фиксацию желания на одном объекте, заставляя энергию двигаться дальше по цепи означающих, что гарантирует сохранение желания живым.
В процессе метафоризации метонимия выполняет роль подготовительного этапа, отвечая за плетение горизонтальных ассоциативных связей. Как описывают Рене Руссийон и Пьер Федида, младенец связывает элементы своего опыта по смежности: запах матери ведет к теплу её кожи, далее к вкусу молока и к звуку её голоса. Когда эти цепочки становятся устойчивыми, психика совершает качественный вертикальный сдвиг — формируется единая метафора матери как безопасного пространства. Метонимия готовит материал для метафорического синтеза.
Однако при деметафоризации метонимия кардинально меняет свой характер, превращаясь из созидательного скольжения в патологическую эвакуацию. В концепции Парижской психосоматической школы это явление получило название сухой метонимии, неразрывно связанной с феноменом, который описал Пьер Марти в своей фундаментальной статье Оператуарное мышление. Поскольку вертикальный подъем в метафору заблокирован, включается поверхностное метонимическое движение:
В психотическом регистре деметафоризация приводит к тому, что метонимия теряет связь с организующим смыслом Имени Отца. Цепочка означающих разрывается, и слова связываются только по случайному созвучию или физической близости, уводя вектор динамики не на осознание эмоций, а на буквальное преследование. Таким образом, в союзе с метафорой метонимия обеспечивает живое развитие человеческого желания и интеграцию опыта, а в отрыве от нее — уплощает психику до уровня механизма и соматической болезни.
Статья к семинару по теме: Теория и метапсихология ожирения: от травмы к телесности
КУРС РПП
Процесс объективации и инкорпорация
Объективация представляет собой фундаментальную способность психики связывать хаотическую энергию влечений и инвестировать ее во внешние или внутренние объекты — людей, образы и смыслы. Благодаря этому процессу создаются устойчивые психические репрезентации, которые структурируют внутренний мир человека.
Без объективации психика осталась бы грудой несвязанных телесных импульсов; именно она позволяет мыслить, строить отношения и удерживать внутреннюю стабильность.
В метапсихологии этот созидательный процесс связывается с Влечением к жизни, которое Зигмунд Фрейд назвал Эросом. Объективировать — значит превратить сырой эмоциональный и телесный опыт младенца в устойчивую ментальную фигуру матери, которую можно любить, ненавидеть или помнить. При этом объективироваться может не только образ другого человека, но и сама работа мысли, Эго, творчество или психоаналитический сеттинг. Данную концепцию глубоко разработал французский психоаналитик Андре Грин.
Противоположностью является функция дезобъективации, связанная с Влечением к смерти, известным как Танатос. Это разрушительный процесс, который уничтожает саму способность психики привязываться к чему-либо и создавать смыслы, оставляя на месте объекта пустоту, что характерно для депрессивных и пограничных состояний. Этот феномен Андре Грин описал в том числе через клинику «мертвой матери». В отличие от британского психоаналитика Мелани Кляйн, которая рассматривала атаку на сам объект, Андре Грин подчеркивал, что Танатос уничтожает именно функцию связывания и способность создавать смыслы.
Клиническим тупиком этого процесса выступает «магическое исцеление» посредством инкорпорации. Когда психика не способна осуществить полноценную интроекцию и пережить скорбь по утраченному объекту, возникает фантазийный пробел. Психика пытается поглотить не след от потери, а сам физический объект целиком. В этой специфической операции возникает патологический процесс объективации, в котором потеря объекта полностью преобладает над травмой самого субъекта.
Другой ракурс нормальной объективации рассматривается в теории, которую создал Жак Лакан. Младенец изначально переживает свое тело как раздробленное и хаотичное. Видя свое отражение в зеркале, он идентифицирует себя с цельным образом, благодаря чему происходит объективация Я — превращение внутреннего хаоса во внешний, фиксированный, отчужденный объект, то есть Эго, в регистре Воображаемого. Данный этап Жак Лакан назвал Стадией зеркала. В то же время человеческое желание, будучи бессознательным и неуловимым, стремится заявить о себе через язык, проецируя себя на конкретные объекты-заменители в Символическом порядке. Однако полная объективация желания невозможна, так как за любым объектом всегда скрывается нехватка — причина самого желания.
В контексте психосоматики объективация неразрывно связана с ментализацией — способностью переводить соматические сигналы в психические репрезентации. Если этот процесс нарушается, внутреннее возбуждение не находит выражения в словах или фантазиях и разряжается напрямую через тело, вызывая реальные органические заболевания.
Метафоризация и деметафоризация
Психика во французской традиции работает как непрерывный переводчик, превращающий биологические импульсы в символы. Метафора здесь — это не просто литературный прием, а ключевой механизм структурирования бессознательного.
Жак Лакан провозгласил тезис о том, что бессознательное структурировано как язык. Он переосмыслил классические фрейдовские понятия сгущения и смещения через лингвистические теории, которые сформулировал Роман Якобсон, приравняв сгущение к метафоре, а смещение — к метонимии. Метафоризация происходит, когда один означающий элемент замещает другой, порождая новый смысл.
Важнейшей вехой является отцовская метафора, где фигура Отца замещает собой первичный объект желания младенца — Мать. Этот перевод выводит ребенка из хаотичного слияния с матерью в Символический порядок культуры и языка, даруя способность говорить и мыслить символически. В более широком смысле метафоризация — это процесс «одевания» соматического опыта в психические одежды. Как отмечали Пьер Федида и Рене Руссийон, когда мать контейнирует телесный ужас или голод младенца и возвращает его в виде слов, песен или понятных образов, происходит первичная метафоризация, переводящая телесный крик в психический смысл.
В норме при первичном кормлении запускается метафорико-метонимический сдвиг от молока к груди. Если молоко — это лишь объект биологической функции питания и инстинктивного удовлетворения, то грудь в этот момент становится полноценной метафорой. Метафоризация функции питания тесно перекликается с судьбой влечений, сублимацией и сексуальным удовлетворением, позволяя человеку в будущем чувствовать себя эмоционально «накормленным» в ситуациях, абсолютно далеких от орального удовольствия.
Деметафоризация представляет собой обратный, регрессивный процесс падения в буквальность и телесность. Это разрушение символических связей, при котором слово или образ теряют свой переносный, абстрактный смысл и начинают восприниматься психикой буквально и физически, когда сама вещь занимает место представленной вещи. Французские исследователи Пьер Марти и Мишель де М’Юзан, представляющие Парижскую психосоматическую школу, сделали деметафоризацию ключевым объяснительным принципом соматизации.
В статье Жака Варджони «Меланхолическое тело тучного субъекта» при телесной меланхолии и тучности деметафоризация опирается на тупик метафоризации груди. Поскольку грудь не становится для субъекта двойным объектом — одновременно найденным и созданным, — она теряет статус метафоры, оставаясь грудью из плоти и превращаясь в тучное тело. Одинокий оргиастический момент поглощения пищи становится парадоксальной беседой с утраченным объектом, от которого навсегда ускользнула метафора. Деметафоризация груди, сопряженная с каннибализмом и инкорпорацией без возможности отторжения, полностью путает контейнер и содержимое. Это проявляется в клинических феноменах, когда пациенты испытывают буквальную боль от необходимости выбрасывать пустые коробки из-под еды, бессознательно стремясь поглотить и саму упаковку.
При деметафоризации, вызванной дефицитом ментализации и операторным мышлением, психика не может создать метафор для сильного аффекта. Символический перевод блокируется, и напряжение падает напрямую в тело, минуя обработку. Человек не сгорает от стыда метафорически — у него буквально воспаляется кожа или развивается язва. В клинике пограничных состояний деметафоризация приводит к потере способности понимать переносный смысл. Французский психоаналитик Жан Лапланш, рассматривавший первичные послания взрослых как загадочные означающие, отмечал, что при травме происходит кристаллизация смысла. Если аналитик говорит пограничному пациенту: «Мне кажется, вы сегодня пытаетесь меня уколоть», фраза воспринимается как физическая угроза реальной иглы.
Садистический аспект деметафоризации и меланхолии
В динамике демеланхолизации прослеживается глубокая связь между меланхолическим включением объектов и параноидной проекцией. Неоспоримое влияние на эту теорию оказал Карл Абрахам, который описал меланхолию как перевернутого двойника паранойи в динамическом плане. Если при паранойе разворачиваются центробежные движения проекции, то при меланхолии действуют центростремительные движения инкорпорации. Переворот фрейдовской формулы паранойи превращается в меланхолическую инверсию: «Я не могу любить других — Я вынужден ненавидеть их — другие меня ненавидят — Я несчастен и подавлен».
Карл Абрахам также заложил основы понимания орального садизма при меланхолии, подчеркнув роль неадекватности или непредсказуемости объекта во время кормления. Если ребенок был тотально разочарован или, напротив, избыточно избалован в период грудного вскармливания, у него укореняется удовольствие от укуса — самая примитивная форма садизма. Этот подавленный, погребенный в бессознательном садизм становится ненасытным, порождая на сознательном уровне всепоглощающую депрессию.
В то время как у одних тучных людей хватка за объект ориентирована на символическое выживание, при телесной меланхолии эта хватка носит сугубо деструктивный характер. Французский аналитик Жан Жиллибер указывал, что если бы влечение было предоставлено самому себе, оно бы полностью опустошило всё своей хваткой. Это разрушительное, захватывающее безумие тесно сопутствует Влечению к смерти.
В клинической реальности накопленные разочарования и стресс служат для таких пациентов оправданием для разрушительных набегов на еду под девизом «Я мщу еде!».
Данный акт отражает садистский аспект орального контроля и выступает местью неуловимому материнскому объекту, объединяющему в себе мать и грудь: «На этот раз ты не сбежишь от меня, даже если это тебя убьет!». Подобная форма контроля выводит субъекта за рамки принципа удовольствия, переводя его из пассивного состояния брошенности в активное уничтожение объекта, обрекая на бесконечное меланхолическое повторение.
Роль метафоры и метонимии в психической динамике
Если метафора отвечает за создание вертикальных смыслов, интеграцию и качественный перевод опыта, то метонимия — это двигатель психической энергии, процесс скольжения и непрерывного поиска по горизонтали. Она сопоставима с механизмом смещения, когда энергия переходит с одного представления на другое по ассоциации и смежности.
Человеческое желание, как утверждал Жак Лакан, метонимично по своей природе. Психика никогда не желает конкретного предмета самого по себе, а ищет то, что он символизирует. Получая желаемое, субъект обнаруживает пустоту, и импульс желания тут же соскальзывает на следующий объект.
Метонимия не позволяет объективации стать окончательной и определенной. Она срывает жесткую фиксацию желания на одном объекте, заставляя энергию двигаться дальше по цепи означающих, что гарантирует сохранение желания живым.
В процессе метафоризации метонимия выполняет роль подготовительного этапа, отвечая за плетение горизонтальных ассоциативных связей. Как описывают Рене Руссийон и Пьер Федида, младенец связывает элементы своего опыта по смежности: запах матери ведет к теплу её кожи, далее к вкусу молока и к звуку её голоса. Когда эти цепочки становятся устойчивыми, психика совершает качественный вертикальный сдвиг — формируется единая метафора матери как безопасного пространства. Метонимия готовит материал для метафорического синтеза.
Однако при деметафоризации метонимия кардинально меняет свой характер, превращаясь из созидательного скольжения в патологическую эвакуацию. В концепции Парижской психосоматической школы это явление получило название сухой метонимии, неразрывно связанной с феноменом, который описал Пьер Марти в своей фундаментальной статье Оператуарное мышление. Поскольку вертикальный подъем в метафору заблокирован, включается поверхностное метонимическое движение:
- Сверхдетализация речи: вместо метафорического выражения своего состояния пациент начинает монотонно перечислять цепочку бытовых фактов по смежности, детально фиксируя время пробуждения, цвет зубной пасты, минутное опоздание автобуса или цвет рубашки коллеги.
- Метонимический сброс в тело: энергия смещается с недоступного для осмысления психического конфликта на смежный соматический орган. Например, конфликт с авторитетной фигурой в социальной зоне смещается на желудок как физиологическую зону переваривания.
В психотическом регистре деметафоризация приводит к тому, что метонимия теряет связь с организующим смыслом Имени Отца. Цепочка означающих разрывается, и слова связываются только по случайному созвучию или физической близости, уводя вектор динамики не на осознание эмоций, а на буквальное преследование. Таким образом, в союзе с метафорой метонимия обеспечивает живое развитие человеческого желания и интеграцию опыта, а в отрыве от нее — уплощает психику до уровня механизма и соматической болезни.
Статья к семинару по теме: Теория и метапсихология ожирения: от травмы к телесности
КУРС РПП